„Поднимайтесь из вашей трущобы, друзья мои, это не так трудно, выходите на вольный белый свет, славно жить на нем и путь легок и заманчив, попробуйте: развитие, развитие. Наблюдайте, думайте, читайте тех, которые говорят о чистом наслаждении жизнью, о том, что человеку можно быть добрым и счастливым. Читайте их — их книги радуют сердце, наблюдайте жизнь — наблюдать ее интересно, думайте — думать завлекательно... О, сколько наслаждений развитому человеку! Даже то, что другой чувствует, как жертву, горе, он чувствует, как удовлетворение себе, как наслаждение, а для радостей как открыто его сердце и как много их у него!“
Н. Чернышевский, „Что делать?“
В сущности вся литературно-общественная деятельность Николая Гавриловича Чернышевского была одним огромным и глубоким по своим последствиям для русской жизни учительским, педагогическим подвигом. Учителем выступает Чернышевский в своей первоначальной литературно-критической деятельности, когда он устанавливает надлежащие понятия о задачах искусства, выясняет роль Белинского в гоголевском периоде русской литературы или раскрывает колоссальное значение Лессинга в жизни германского народа. Учителем является Чернышевский и в своих философско-исторических и публицистических статьях, когда в наивозможно-популярной форме внедряет в умы своих читателей основы положительного знания, начиная с вопросов о свободе воли и роли личности в истории и кончая выяснением грядущих практических последствий от влияния на ход русской жизни новых политико-экономических условий. Учителем выступает Чернышевский и в своем руководящем участии в общественной жизни, когда знаменитыми статьями об общине и о крестьянских наделах и изумительно ловким, замаскированным влиянием на главнейших деятелей великой реформы выступает в защиту народных интересов и дает могучий определяющий толчок дальнейшему направлению истории. Учителем он обрисовывается и в своем руководительстве первыми шагами оппозиционного движения шестидесятых годов. Учителем он обрисовывается и в своей частной (интимной, личной) жизни, которой он дал образец идеального сына, друга, жениха, мужа и отца. Наконец, высоким учителем добра является он еще и потому, что создал своей трагической судьбой пламенный, живой завет, властно призывающий молодое поколение к трудному подвигу. Особенно яркий характер учительства имеют повести и аллегорические эскизы Чернышевского.
Но все же свое общественное поприще Н. Г. Чернышевский начал специально-педагогическим служением, занявши по окончании петербургского университета место учителя гимназии в родном Саратове. К сожалению, сведения о его учительстве в саратовской гимназии очень не велики и сущность их сводится лишь к общим указаниям на то, что в гимназии он был кумиром своих учеников и любимцем своих товарищей по профессии и, успев дать своим ученикам в короткий срок массу сведений по истории и литературе, в то же время совершенно изменил в гимназии отношения учителей к ученикам. «Как преподаватель гимназии, — пишет со слов Пыпина биограф Н. Г. Чернышевского, г. Малышенко, — Чернышевский чрезвычайно привлек к себе своих учеников. Он объяснял им значение литературы; богатая память давала ему возможность иллюстрировать преподавание интересными отрывками русской поэзии. И молодежь увлекалась его преподаванием, сохранив о нем навсегда самые светлые воспоминания. Саратовцы, помнившие Чернышевского учителем, говорят, что «это была свежая, молодая натура, полная сил и энергии. Человек, обладавший огромными специальными и энциклопедическими познаниями. В то недолгое время, которое учитель Чернышевский пробыл в саратовской гимназии, глубоко была потрясена им старая система воспитания, и память о нем навсегда сохранилась между его учениками. Учителя тех времен тоже долго помнили молодого учителя, упрекавшего их в жестокосердии и неумении преподавать взятого на себя предмета. Все изменилось на время под влиянием этого умного, гуманного человека. В учениках своих он умел развить охоту к чтению, постоянно прочитывал сам различные книги, снабжая в то же время ими желающих. Уроки всегда рассказывались им с такой ясностью и так понятно, что каждый мог повторить их, не прочитывая по книге. Кроме своего предмета, он сообщал ученикам необходимые понятия почти о всех науках». «С какой радостью, — сообщает очевидец, — мы всегда встречали этого человека и с каким нетерпением ожидали его речи, всегда тихой, нежной и ласковой. В классе господствовала мертвая тишина; даже самые шаловливые ученики затихали и напрягали слух, боясь проронить хоть одно слово. Особенно глубокое впечатление Чернышевский производил на нас чтением Жуковского, которого он всегда читал с необыкновенным умением и чувством».
Еще меньше сведений сохранилось об учительстве Чернышевского во втором кадетском корпусе в Петербурге, куда он был назначен 24 января 1854 г. и где он завоевал среди учащихся такое же уважение и любовь, какими пользовался в Саратове. «Чернышевским мы клялись, как правоверный мусульманин клянется Магометом», — вспоминал впоследствии один из его учеников-кадетов. Коротенькие воспоминания А. В. Смирнова отмечают одну крайне важную черту педагогических приемов Чернышевского, которыми была очень недовольна инспекция корпуса и, вероятно, некоторые учителя, к каковым, кажется, относился и А. В. Смирнов. Но прежде всего отметим здесь, что педагогические приемы Чернышевского были не только результатом его теоретических воззрений, но и совершенно отвечали его гуманной, любвеобильно-отзывчивой натуре, коренились в его личных обстоятельствах (в детских занятиях под руководством его высокообразованного, умного и чуткого отца) и, наконец, укреплялись необыкновенною успешностью любимого им способа приобретать знания путем усвоения исключительно первоисточников научных систем и теорий. Заметим еще, что свои педагогические приемы Чернышевский применял задолго до знаменитых литературных выступлений Пирогова, Ушинского и, затем, Льва Толстого. К сожалению, недолгий период специально-педагогической деятельности Чернышевского слишком мало освещен воспоминаниями и слишком сильно заслонен его дальнейшей литературно-общественной деятельностью, всецело приковывающей внимание исследователей его учения и жизни.
«Он владел своим предметом превосходно, — пишет в своих воспоминаниях об учительстве Чернышевского в корпусе А. В. Смирнов, — но совершенно не заботился о том, чтобы воспитанники работали; Николай Гаврилович вовсе их не спрашивал и не задавал им сочинений; а это было на руку малышам; слушать они слушали Николая Гавриловича охотно, но сами не работали. Тщетно инспектор указывал на эти явления и на то, что так дело идти не может, перед ним де все же школьники от 14 до 17 лет. Николай Гаврилович отшучивался, уверяя, что он успеет задать своим слушателям сочинения».
Стоит разобраться в этом маленьком отрывке, написанном, по нашему мнению, с явным неодобрением того «баловства», с которым относился Чернышевский к своим ученикам-кадетам. Какими соображениями мог руководиться Чернышевский, применяя свои слишком выходившие из рамок обыденного преподавательские приемы?.. Даже современная средняя школа всех родов отнюдь не перестает вызывать глубокое и справедливое общественное недовольство постановкой воспитания-образования. Это недовольство не перестает быть общим местом для всей прогрессивной периодической печати, из года в год неизменно констатирующей печальное положение педагогического дела в наших казенных школах... Так обстоит дело в настоящее время. Что же сказать о положении педагогического дела в дореформенной России — в те годы, когда получали свои педагогические «порции» Помяловский, Решетников, Левитов? Большая выносливость тогдашней молодежи, может быть, и была некоторой гарантией от распространенных теперь самоубийств, но, возможно, не мало их было и в то время, только сведения о них не появлялись... И мы знаем, что главнейшим результатом суровой дореформенной школы, всецело основанной на зубрении и розге, было беспощадное уничтожение достоинства человеческой личности, глубокое извращение ее природных естественных стремлений, — одним словом, обезличение. Некрасов, Чернышевский, Добролюбов, Левитов, Помяловский, Салтыков, Глеб Успенский и многие другие слишком солидарно констатировали убийственное влияние дореформенной школы, чтобы можно было не сходиться в ее оценке. Молодежь того времени губила лучшие десять-пятнадцать лет своей жизни в ненавистных школах лишь для того, чтобы, по выходе из них, потерять свою живую человеческую волю, любознательность и любовь к естественной и чистой жизни. Стада омертвелых нравственно чиновников выпускались этой школой лишь затем, чтобы, в свою очередь, самим мертвить идущее вслед за ними поколение. «Премудрость» школьная всецело играла роль, по меткому сравнению одного этнографа и публициста семидесятых годов, того декокта, того отшибающего память и дурманящего рассудок напитка, которым угощали в некоторых племенах американских индейцев, испытуемых молодых людей перед посвящением их в воины, чтобы они, отпив этого убийственного, одуряющего напитка, позабыли о прежней молодой и радостной жизни и стали бы слепыми и суровыми слугами беспощадно-жестокого Духа... Такова была по смыслу и назначению дореформенная средняя школа, в которой Николай Гаврилович Чернышевский пробыл некоторое время учителем.
Прежде всего он был слишком твердо убежден, что лишь коренное и решительное изменение общих условий русской жизни даст возможность радикально изменить и школы, и, конечно, он отнюдь не считал сколько-нибудь главной задачей своей деятельности легкий для него специально педагогический труд, хотя и был превосходно вооружен для работы на этом поприще ярко выделявшей его энциклопедической эрудицией, изумительной проницательностью, почти невероятным умением располагать к себе людей и, наконец, тем особенным личным обаянием, которое влияет в иных случаях несравненно успешнее самой дальновидной обходительности. При своих радикальных воззрениях Чернышевский добивался в своем влиянии на гимназистов и кадетов одного: оставить в юных головах своих учеников как можно более глубокий прочный след, который бы поддерживал в них «душу живу», сделав их восприимчивыми к добру и правде. Об этой его цели ясно говорит приведенный выше отрывок из воспоминаний А. В. Смирнова. Чернышевский лишь рассказывал предмет своим ученикам, но рассказывал увлекательно, подробно; он лишь сообщал сведения своим ученикам, не употребляя ровно никаких понудительных мер к тому, чтобы заставить своих учеников заучивать эти сведения, будучи уверен, что всякое насильно вбитое — хотя бы и очень дельное — познание не только не пробудит умственной самодеятельности ученика (а без этой самодеятельности ничто все педагогические успехи), но и окажет совершенно обратное влияние. Он не задавал уроков своим ученикам и, повидимому, даже не «спрашивал» их в классе, на что до сих пор уходит почти две трети времени в занятиях учителя с учениками, и не задавал им сочинений: довольно терпели ученики от всего этого со стороны других преподавателей. Кто из учеников Чернышевского не пробуждался под влиянием его замечательных рассказов-лекций к высоким духовным интересам, тот не мог, конечно, пробудиться к ним под влиянием «спрашивания» и «задавания», а вредить житейской карьере своих питомцев и тем более мучить их зубрением Чернышевский не видел смысла и, как это и подтверждается его саратовским дневником, щедро ставил всем своим ученикам прекрасные баллы. Прав ли был Чернышевский в этом своем резко отрицательном отношении к учебе, об этом каждый пусть судит как желает. Мы же здесь спросим только: не из бывших ли учеников Чернышевского и не в результате ли его влияния вышли впоследствии те молодые идеалисты-офицеры, о которых говорил в некоторых своих письмах к другу Н. А. Добролюбов («Материалы», стр. 507) и с которыми он познакомился у Чернышевского?.. Не намек ли на будущую роль лучших своих учеников-кадетов давал Чернышевский, когда в ответ на педантские приставания шутливо уверял, что успеет задать сочинения своим ученикам...
Мы отметили выше, что педагогические приемы Чернышевского не только были следствием его радикальных теоретических воззрений, но и совершенно отвечали его личному характеру, каковой характер образовался у него под несомненным влиянием педагогических приемов его замечательного отца, и, наконец, находили опору в любимом его способе приобретать знания самостоятельно, путем усвоения исключительно первоисточников и вообще оригинальных трудов. Эти условия образования педагогических воззрений Чернышевского мы считаем очень важными, а потому остановимся на них, чтобы как можно полнее и конкретнее обрисовать педагогические взгляды Чернышевского.
«Николай Гаврилович, — писал о нем в «Русской Старине» Ф. В. Духовников, — обязан своим образованием единственно отцу. В то время считали нужным как можно более морить детей за книгами. Как только мальчик выучивался читать, то его заставляли целый день учиться; но Гавриил Иванович (отец Чернышевского) и в этом не следовал примеру других. Он показывал и объяснял сыну урывками, между делом, но непременно выберет время или объяснить что-нибудь, или рассказать, или сказать, что нужно сделать. Умный мальчик быстро соображал и хорошо понимал, усваивая скоро, так что отцу не надо было заставлять его целый день сидеть за книгой. Что отец задаст выучить, или рассказать или написать, то Николай Гаврилович скоро сделает и затем или читает книгу, или играет на свежем воздухе... Вообще он учился играючи». Небезынтересно отметить здесь, что отец Чернышевского, Гавриил Иванович, был почти постоянно занят делами, так как, имея в качестве священника немало занятий по приходу, он, кроме того, был благочинным городских церквей, членом консистории, учителем и инспектором саратовского духовного училища и, сверх всего, нередко исполнял особые поручения архиерея. При таких условиях, будучи идеально честным и исполнительным человеком, Гавриил Иванович почти совершенно не имел времени для занятий с сыном и, конечно, не мог бы заниматься с ним, если бы был человеком рутины, рабски следовавшим установившимся понятиям о «правильном» учении по самым новейшим руководствам. Но он был глубоко самостоятельный, самобытный человек, превосходно понимавший истину, что сущность успешного учения должна заключаться в свободном активном усвоении знания учеником, в развитии его умственной самодеятельности и любознательности.