Восьмого июля, в девять часов утра, Василевский разложил на столе в кабинете Сталина три карты, по одной на каждое направление, и начал доклад.

Он докладывал стоя. Василевский при Сталине всегда стоял у карты, не сидел в кресле, и не оттого, что Сталин этого требовал: приняв Генштаб от Шапошникова три месяца назад, он сохранил его привычку. Карта на столе, докладчик на ногах, карандаш над картой; коснулся бумаги, значит, сказанное точно настолько, чтобы показать пальцем. Шапошников учил: «Не можешь показать на карте — не говори вслух.»

Сталин сидел в кресле, чуть откинувшись. Слушал.

— Первое направление. Орша, выступ, — сказал Василевский. — Результат: выступ ликвидирован. Рокоссовский вышел на линию Шклов — Копысь — Горки. Продвижение — от двадцати двух до тридцати километров на разных участках. Немцы отошли к промежуточному рубежу Горки — Быхов. Девятнадцатая танковая — на новом рубеже, потеряла на марше одиннадцать танков из семидесяти четырёх. Сто девяносто седьмая и сто шестьдесят седьмая пехотные дивизии противника — вышли, понесли потери, боеспособны. Двести четырнадцатая — потеряла до сорока процентов личного состава при отходе, боеспособность ограниченная. Общие потери противника на этом направлении — около двух тысяч шестисот убитых и тысяча четыреста пленных.

Карандаш Василевского прошёл по карте, обведя новую линию фронта.

— Наши потери: убитых — две тысячи сто девяносто, раненых — четыре тысячи семьсот. Танков потеряно безвозвратно — двадцать три. Боеприпасов израсходовано — на четыре дня, вместо расчётных трёх.

— Кольцо? — спросил Сталин.

— Кольцо замкнулось на тридцать втором часу. Нечаев вышел к Шклову в двадцать три часа четвёртого июля, перекрыл шоссе. Двадцать девятая мотострелковая соединилась с ним к пяти утра пятого. Но к этому часу главные силы противника, колонна Ноймана, уже обошли Шклов лесным просёлком южнее и вышли на горкинское шоссе. В кольце осталась двести четырнадцатая, прикрывавшая отход; её остатки прорвались через болото на юго-запад к двадцати двум часам пятого. Тысяча четыреста пленных — те из двести четырнадцатой, кто не успел или не смог уйти за прорывом.

— Значит, кольцо было, — сказал Сталин. — Но не удержалось.

— Не удержалось. Причина — недостаток сил на внутреннем кольце. От перехвата шоссе до выхода главной колонны прошло шесть часов. Шесть часов — это то, что мы смогли.

— Рокоссовский мог усилить?

— Нет. Всё было введено в бой. Это — потолок.

Сталин кивнул.

— Второе направление. Запорожье.

— Плацдарм на западном берегу, — начал Василевский. — Семь километров по фронту, четыре с половиной в глубину. Понтонный мост наведён, грузоподъёмность двадцать шесть тонн. Танки переправлены — тридцать два Т-34 на западном берегу.

— Мост один? — перебил Сталин.

— Один. Второй наводить не из чего — понтонный парк израсходован. Но первый держит. Немецкая контратака на вторые сутки отбита. Плацдарм расширяется.

— Перспектива?

Василевский помедлил. Перспектива не доклад, а оценка; Василевский, приученный Шапошниковым к точности, не любил оценивать то, что ещё не стало фактом. Но Сталин спросил.

— Перспектива — развитие на север, вдоль западного берега. Если к осени нарастим силы на плацдарме — удар в тыл тем частям, которые стоят у Кременчуга. Это — план на следующую операцию, не на эту.

— Хорошо. Потери.

— Триста двенадцать убитых, шестьсот два раненых. Потери понтонной роты — четверо раненых. Один утонувший.

Сталин посмотрел на Василевского.

— Один.

— Один, — повторил Василевский. И больше ничего не сказал. К этому «одному» добавить было нечего.

— Третье направление, — сказал Сталин. — Коротко.

— Двина. Конев. Переправа у Уллы успешна. Плацдарм четыре на три километра. Мост один, повреждён дважды, ремонтируется. Плацдарм узкий, развить наступление в глубину Конев не смог. Просит второй мост, рекомендую дать. Потери — четыреста восемьдесят убитых, девятьсот двадцать раненых.

— Дайте.

Василевский положил карандаш на стол. Отступил на шаг от карты. Доклад был закончен.

Сталин сидел и смотрел на три карты, лежавшие рядом: Орша, Запорожье, Двина. Три направления, три прорыва, три разных результата.

— Александр Михайлович. Итог — одним словом.

Василевский подумал. Коротко, две секунды.

— Прорыв. Не разгром. Линия Гальдера сломана в двух местах из трёх. Немецкая армия отошла, сохранила структуру, но потеряла позиции. Впервые с зимы — пленные в значительном количестве. Но армия Гальдера цела, и новый рубеж она займёт, и к осени на нём будут доты и мины, как на предыдущем.

— Значит, — сказал Сталин, — снова.

— Снова.

Василевский молчал. Сталин молчал. Потом Сталин снял трубку телефона.

— Молотова ко мне.

Молотов пришёл через двадцать минут. В чёрном костюме, без блокнота. Увидел Василевского, увидел карты на столе, понял: доклад был, теперь его очередь.

— Вячеслав Михайлович. Садитесь. Результаты наступления — перед вами. Василевский доложил. Теперь — ответ Беку.

Молотов сел, посмотрел на карты. Не вчитывался: ни стрелы, ни цифры ему были не нужны. Нужно было одно: состоялся ли удар. Состоялся.

— Формулировка готова с двадцать восьмого июня, — сказал Молотов. — Помню наизусть. Канал — Берн, через Новикова. Текст: правительство Советского Союза подтверждает позицию, изложенную в ответах от января и апреля. Прекращение военных действий возможно на условиях безоговорочного прекращения сопротивления германскими вооружёнными силами. Иные форматы не рассматриваются.

— Дополнение, — сказал Сталин. — Одна фраза.

Молотов слушал.

— Правительство Советского Союза обращает внимание на то, что события последних дней на фронте подтверждают бесперспективность продолжения военных действий со стороны Германии и настоятельно рекомендуют германскому руководству принять единственный формат, ведущий к прекращению кровопролития.

Молотов повторил фразу про себя: губы шевельнулись, глаза на секунду ушли внутрь. Этого было достаточно.

— Жёстко.

— Жёстко. Потому что Бек сказал через Циммермана: это последнее предложение. Если так — пусть услышит последний ответ. После этого — канал закрыт с обеих сторон.

— Бек это получит послезавтра, — сказал Молотов. — Хотя он три дня читает сводки Гальдера и итог уже знает. Нота — для протокола и для истории.

— Для истории — тоже нужно, — сказал Сталин.

— Черчиллю?

— Черчиллю — сегодня. Копию ответа и сводку по наступлению. Пусть видит: мы не только говорим, но и делаем.

— Рузвельту?

— Рузвельту — через Литвинова. Информационно, без нажима.

Молотов встал. Василевский тоже. Они вышли вместе, и в дверях Молотов посторонился, пропуская Василевского.