Нойман услышал артподготовку в шесть ноль две, на две минуты позже, чем она началась: звук от Днепра до его КП шёл через четыре километра леса и болота, и лес гасил низкие частоты, оставляя только треск, похожий на далёкую грозу. Но это была не гроза. Грозы не начинаются ровно в шесть и не бьют сорок минут подряд.

Он сидел в штабном блиндаже сто шестьдесят седьмой пехотной дивизии, которую принял в марте, и первое, что сделал, услышав грохот, достал из кармана кителя жестяную кружку. Помятую, с царапиной на ручке, с несмываемым пятном ржавчины на дне. Кружка была с того плацдарма на Днепре, из блиндажа, где Нойман провёл сто сорок девять дней прошлой осенью и зимой. Он носил её с декабря. Не талисман, привычка: казённые кружки тонкие, обжигали пальцы, а эта толстая, жестяная, и чай в ней остывал медленнее. Налил воды из фляги. Пил стоя, глядя на карту, и артподготовка за стенами шла своим чередом, и земля под сапогами вздрагивала от далёких ударов.

Сто шестьдесят седьмая стояла в центре выступа, между сто девяносто седьмой на правом фланге и двести четырнадцатой на левом. Центр смотрел фронтом на восток, на русские позиции за Днепром. Удар по всей военной логике должен прийтись по флангам, чтобы срезать выступ у основания. Тогда сто шестьдесят седьмая окажется в мешке, и выход останется один: назад, через основание, пока оно не перекрыто.

Нойман это знал с апреля. Гальдер прислал директиву, где было написано прямо: «В случае прорыва противника на флангах выступа — немедленный отход к промежуточному рубежу по линии Шклов — Копысь. Задача: не допустить окружения. Приоритет: сохранение личного состава и техники.» Подпись Гальдера, лично. И слово, которого при Гитлере в директивах не бывало: «отход». Гитлер отход запрещал. Гальдер разрешал. Солдат, вышедший из мешка, завтра стоит на новой линии; солдат, оставшийся в мешке, не стоит ничего.

В шесть ноль пять Хартман вошёл в блиндаж и доложил:

— Артподготовка. Оба фланга. Сто девяносто седьмая и двести четырнадцатая под огнём. На нашем участке — тихо.

— Тихо, — повторил Нойман. — Значит, не по нам. По флангам.

— По флангам.

Они посмотрели друг на друга. Оба знали, что это значит.

— Хартман. Директиву помните?

— Помню.

— Приведите дивизию в готовность к маршу. Не сейчас — через два часа. Когда станет ясно, прорвали они или нет. Если прорвали — мы уходим. Если нет — стоим.

— Маршрут?

— Шклов. Единственная дорога. Через лес, через Копысь, на Шклов. Двадцать восемь километров. Колонна — ночью, если дотянем до темноты. Если не дотянем — днём, и тогда авиация.

— Их штурмовики в последние недели усилились, — сказал Хартман. — Потери двести четырнадцатой на марше в апреле — шестнадцать машин за один дневной переход.

— Я знаю. Поэтому — ночью. Но готовиться — сейчас.

Хартман вышел. Нойман остался один. Сел за стол, где лежала карта, та самая, что он получил в марте, приняв дивизию, и на которую с тех пор наносил каждое изменение: каждый дот, каждый минный пояс, каждый НП. Карта была исчерчена и затёрта, кое-где карандаш лежал в три слоя: позиции менялись, Нойман стирал старое и рисовал новое, и под новым проступало старое. Карта выглядела палимпсестом, на котором записана не география, а время.

Через два часа стало ясно.

В восемь тридцать связь с двести четырнадцатой прервалась. В девять восстановилась. Командир двести четырнадцатой, полковник Брандт, доложил: русские на западном берегу, плацдарм два на три километра, танки замечены на понтонном мосту. Первая линия обороны прорвана на участке четыре километра, вторая держится, но давление нарастает. Просит подкрепления.

В девять пятнадцать пришёл доклад от сто девяносто седьмой, с правого фланга. Русские на берегу, бой в первой линии, прорыв на двух участках. Дот на высоте девяносто три замолчал. Потери высокие.

Нойман стоял у рации и слушал. Каждый доклад ложился на карту, и карта менялась на глазах: синее с утра становилось спорным или пустым. Пустое было хуже красного. Красное означало противника, его хотя бы видно. Пустое означало неизвестность, а неизвестность на войне убивает вернее снаряда.

В десять ноль-ноль Нойман позвонил в штаб корпуса.

— Здесь Нойман. Оба фланга прорваны. Моя дивизия в центре. Через шесть — восемь часов русские фланги замкнутся у Шклова. Прошу разрешения на отход.

Штаб корпуса молчал. Потом голос дежурного офицера, молодой, неуверенный:

— Генерал-майор, подождите на линии. Соединяю с командующим.

Линия молчала. Две минуты, три.

Голос Гальдера. Ровный, негромкий, с той артикуляцией прусского штабного офицера, в которой каждое слово звучит так, как будто оно написано, а не произнесено.

— Нойман. Докладывайте.

— Оба фланга прорваны. Двести четырнадцатая отходит ко второй линии. Сто девяносто седьмая — бой в первой линии, прорыв на двух участках. Моя дивизия не атакована. Прошу разрешения на отход к Шклову в соответствии с директивой от апреля.

— Девятнадцатая танковая на марше, — сказал Гальдер. — Подход к Шклову — завтра к полудню.

— Завтра к полудню русские будут в Шклове раньше.

Гальдер не ответил сразу.

— Нойман. Отход разрешаю. Начало — по вашему усмотрению, не позднее четырнадцати ноль-ноль сегодня. Маршрут — Копысь, Шклов. Задача: вывести дивизию за линию Шклов — Горки. Девятнадцатая танковая прикроет отход с юга. Сто девяносто седьмой и двести четырнадцатой передаю приказ на отход одновременно с вашим. Последовательность: сто девяносто седьмая первой, двести четырнадцатая прикрывает. Вы — по готовности.

— Понял, герр генерал-оберст.

— И Нойман.

— Слушаю.

— Ничего не оставляйте. Ни техники, ни документов, ни раненых. Всё — с собой. Если нельзя везти — уничтожить. Русским — ничего.

— Понял.

— Выполняйте.

Связь оборвалась. Нойман положил трубку. Посмотрел на Хартмана: тот стоял в двух шагах, слышал всё.

— Хартман. Отход. С четырнадцати ноль-ноль. Колонна: обозы первыми, пехота — прикрытие, арьергард — второй батальон. Всё, что не может ехать, — уничтожить. Раненых — на повозки. Маршрут — через Копысь.

— Есть.

Хартман вышел. Через минуту снаружи: голоса, моторы, движение. Дивизия просыпалась. Не для боя. Для марша.

Нойман стоял в блиндаже один. Смотрел на карту. Выступ, который он держал четыре месяца, через несколько часов перестанет существовать. Три дивизии, десять тысяч человек, уйдут из этих траншей. Траншеи останутся пустыми, русские займут их, а от четырёх месяцев обороны останутся только бетонные доты, минные поля и проволока, которая за год сгниёт.

Нойман убрал карту в планшет. Кружку в карман. Вышел из блиндажа.

Колонна вышла в четырнадцать двадцать, на двадцать минут позже приказа: второй батальон задержался с погрузкой раненых. Повозок не хватало, реквизировали телегу у крестьянина из деревни Заречье. Тот отдал без слов: немецкому солдату с автоматом не возражают.

Дорога лесная, грунтовая, в одну полосу. Колонна растянулась на три километра: грузовики, повозки, пехота, санитарные машины, артиллерия на конной тяге. Нойман ехал в середине, на «кюбельвагене», рядом с Хартманом; водитель Ланге вёл осторожно, объезжая ямы и колеи.

В пятнадцать сорок пришла авиация. Два русских штурмовика, низко, над верхушками деревьев. Первый заход по голове колонны: грузовик загорелся. Второй по середине. Бомба легла в двадцати метрах от «кюбельвагена» Ноймана, осколки ударили в борт, Ланге вывернул руль в канаву, машина встала, накренившись.

— Целы? — спросил Хартман.

— Целы, — сказал Нойман.

Штурмовики ушли. Вернулись через двадцать минут с другой стороны, от хвоста. Ещё грузовик. Ещё две повозки. Зенитный пулемёт достал второй штурмовик; тот задымил и ушёл, не упав, дотянул до своих.

Колонна шла. Медленно, десять километров в час по разбитой дороге, с остановками на завалы, на воронки, на сломанные повозки, которые стаскивали в кювет. К вечеру вышли к Копыси, деревне на полпути; мост через ручей цел: русские сюда ещё не дошли.

В Копыси привал на два часа. Нойман сидел на крыльце пустого дома (хозяева ушли, или спрятались, или их не было) и пил из кружки. Хартман стоял рядом с картой, показывал: до Шклова четырнадцать километров; выйдут в двадцать два, к рассвету будут на месте.

— А девятнадцатая танковая? — спросил Нойман.

— По последним данным — на марше, задержана авиацией. Подход — завтра к полудню. Может быть, позже.

— Значит, мы в Шклове раньше.

— Раньше, чем танковая. Но русские на правом фланге — тот, с танками, — он тоже идёт к Шклову. И он ближе.

Нойман посмотрел на карту. Красная стрела, шедшая с правого фланга прорыва на юг, указывала на Шклов. Она и его колонна шли к одной точке с разных сторон.

— Когда русские будут в Шклове?

— По нашим оценкам — сегодня ночью. К двадцати трём — полуночи.

— А мы — к рассвету.

— Значит, он — первый.

Нойман допил. Поставил кружку на перила крыльца.

— Хартман. Если русские в Шклове раньше — значит, через Шклов не проходим. Обход. Южнее, через лес, просёлками. Покажите.

Хартман развернул карту. Южнее Шклова шла лесная дорога, обозначенная пунктиром: проезжая в сухую погоду, непроезжая после дождя. Дождя не было неделю.

— Здесь. Семь километров крюк. Выходим на шоссе Шклов — Горки за городом. Если русские заняли только сам Шклов и перекрёсток — мы пройдём.

— Если заняли и шоссе?

Хартман молча провёл пальцем дальше на юг. Ещё один просёлок. Ещё пять километров. Ещё одна неизвестность.

— Выходим в двадцать один тридцать, — сказал Нойман. — На полчаса раньше. Маршрут — южный обход. Авангард — разведрота. Если шоссе перекрыто — искать проход. Если прохода нет — прорыв. С тем, что есть.

— С тем, что есть — это три «штуга» и пехота, — сказал Хартман.

— Знаю. Других вариантов нет.

Хартман свернул карту. Ушёл к штабу. Нойман остался на крыльце. Вечер был тёплый, июльский, пахло травой, и с севера наплывал далёкий гул: канонада. Там двести четырнадцатая, прикрывавшая отход, ещё держала позиции и стреляла.

Колонна вышла в двадцать один тридцать. Темнело. Дорога через лес, на юг. Ланге вёл с выключенными фарами, по свету заходящего солнца, что пробивался сквозь кроны; тени деревьев лежали на дороге, как шпалы.

В двадцать три сорок разведрота доложила по рации: Шклов занят русскими. Танки на перекрёстке. Шоссе перекрыто на три километра южнее города.

Южный обход. Просёлок через лес.

Нойман приказал:

— Колонна — стоп. Разведрота — к просёлку. Доложить через тридцать минут.

Колонна встала. В лесу, ночью, три тысячи двести человек, сто двенадцать повозок, двадцать шесть грузовиков, три самоходки и четырнадцать раненых на телегах. Стояли молча. Ланге выключил мотор. В тишине был только лес: ветер, сверчки, и где-то далеко канонада, глуше, чем днём.

Через двадцать две минуты рация:

— На просёлке заслон. Пехота, предположительно до роты. Два пулемёта на дороге. Объехать нельзя — лес по обеим сторонам.

В темноте лиц было не видно. Но думать было не о чем. Заслон на единственном пути означал бой; бой ночью, в лесу, колонной, с ранеными на телегах кончается резнёй. Нойман и Хартман это знали оба.

— «Штуги» — к голове колонны, — сказал Нойман. — Первый батальон — в цепь, справа от дороги. Второй — слева. Атака через пятнадцать минут.

Хартман побежал к голове колонны. Нойман стоял у машины и слушал: в темноте впереди рычали моторы самоходок, разворачивавшихся на узкой дороге; пехота, матерясь шёпотом, лезла через кювет в лес; повозки с ранеными, которым некуда было отъехать, стояли на месте, лошади переступали, звякала упряжь.

Через девять минут рация ожила. Голос командира разведроты, быстрый, сбивчивый:

— Заслон снялся. Русские ушли. Дорога свободна.

Нойман не шевельнулся. Потом сказал:

— Подтвердите.

— Подтверждаю. Прошли точку. Пулемётных гнёзд два, брошены. Окопы свежие, но пустые. На дороге следы — ушли на север, к Шклову. Видимо, отозваны.

Девять минут. Между приказом на атаку и его отменой прошло девять минут. За них три самоходки развернулись на дороге, два батальона легли в цепь, четырнадцать раненых ждали на телегах. Не снимись заслон вовремя, через шесть минут первый «штуг» ударил бы по пустым окопам, двести человек пошли бы в атаку на роту, уже уходившую к Шклову, и потери были бы не от боя, а от суеты, от темноты, от своих.

— Колонна — вперёд, — сказал Нойман. — Без остановок. До шоссе.

Пошли. По просёлку, по колее, в темноте. Грузовики буксовали на песке, солдаты выходили и толкали, скрипели повозки, храпели лошади. Три тысячи двести человек шли через лес, ночью, тихо, как ходят люди, у которых за спиной пустота, впереди неизвестность, а в руках только дорога и приказ.

К рассвету пятого июля колонна Ноймана вышла на шоссе Шклов — Горки, в семи километрах южнее Шклова, и пошла на запад, к новой линии по рубежу Горки — Быхов. За спиной остался выступ, переставший существовать.

Из десяти тысяч человек трёх дивизий выступа до новой линии дошли семь тысяч четыреста. Тысяча двести убиты или ранены за двое суток боёв. Тысяча четыреста отрезаны и взяты в плен, в основном из двести четырнадцатой, которая прикрывала отход и не успела выйти, прежде чем русские замкнули дорогу. Брандт вышел с остатками полка, ночью, через болото, бросив технику. Четырнадцать раненых на телегах дошли все.

Девятнадцатая танковая подошла к Шклову шестого июля, в четырнадцать часов, на двадцать шесть часов позже, чем рассчитывал Гальдер: русская авиация задержала марш, два моста на маршруте взорвали партизаны, колонна дважды уходила на объезд. Выступа уже не было, Шклов был русским, и девятнадцатая развернулась на новом рубеже, потеряв на марше одиннадцать танков: шесть от авиации, три от поломок, два застряли в болоте и были брошены. Кольцо не замкнулось полностью. Гальдер снова увёл армию.