На основании приведенных соображений, легко объяснить, почему родители и воспитатели, пользующиеся значительным, так-называемым, умственным образованием, но не соединяющие в себе вместе с этим внутреннее действительное образование сердца, переживают более горьких опытов при воспитании своих детей, нежели семьи простого обывателя или рабочего. Не выступает-ли тем ярче недостаток в истинном нравственном образовании там, где, в виду лоска просвещения, казалось-бы, менее всего следовало этого ожидать? Но ни на ком не отзывается так глубоко эта дисгармония между словом и делом, между жизнью и учением, между умом и характером, как именно на наших детях.
У детей глаз острый; слух еще более обостренный; их духовное чутье, воспринимающее все впечатления в их нагой действительности и симпатично вызывающее подобные-же тоны и настроения в их собственном существе, бесконечно глубоко. Никакие ученье и наставление не могут сравниться с тем впечатлением, которое производит образец родителей; как хорошим, так и дурным примером они всего сильнее действуют на своих детей. Не воспитает в своём воспитаннике терпения тот, кто сам нетерпелив; вспыльчивый не воспитает тихого, пошлый не воспитает серьезного, дикий не воспитает благовоспитанного, скрытный не создаст в своём питомце искренности, жадный не возрастит довольного своим уделом, а грубый не пробудит в своем воспитаннике благородства, — разве только в том случае, если все эти порочные наклонности и привычки будут проявляться уже в такой поражающей массе и сопровождаться такими печальными последствиями, что послужат самою лучшею иллюстрациею к наставлениям учителя и вызовут к себе в воспитываемом ужас и отвращение, а, вместе, и твердую решимость жить и действовать прямо противоположно тем образцам, которых он был постоянным свидетелем.
Счастливо дитя, у колыбели которого родители многими бессонными ночными часами втечении первых лет его жизни пользуются для серьезного изучении собственного я, чтобы прежде всего в самих себе искорежить всякий недостаток,всякую слабость, всякую ложь, — все, что даже только граничит с неправдой и низостью, дабы их дитя, когда пробудится в нем самосознание, видело в родительских поступках и словах чистое отражение только того, что достойно подражания. Любовь к нашим детям в сущности ведь так могущественна, что всякая жертва становится для нас легкою. Надлежащая любовь к нашим детям только еще поможет нам побеждать и искоренять недостатки, над порабощением которых мы до того времени бесплодно трудились многие годы.
Вы спросите, почему это наилучшим родителям так трудно бывает привить Своим детям основную добродетель всех добродетелей: безропотное, свободное повиновение? Может быть, по той-же причине в указанном выше трактате приведен ответ одного остряка, объяснившего вельможе, почему добродетель, называемая благодарностью так редко встречается. Креатуры этого вельможи, — люди, которые ему-же были обязаны своим счастливым положением, — были впоследствии прямой причиной его падения, и он горько жаловался на неблагодарность, которую пришлось ему испытать. «Ваше превосходительство, — сказал остряк, — все добродетели человек имеет от своего Творца, и все эти добродетели только слабый отблеск Его беспредельного совершенства; единую только добродетель Творец не дал от себя человеку, так как, в Его совершенстве Самому Ему, она не присуща; эта добродетель, — благодарность. Бог никогда не может относиться к человеку с благодарностью». Так точно, и повиновение, может быть, единственная добродетель, которую дети никогда не встречают у родителей в живом примере. Наши дети, слышат и видят только приказания, которые они должны исполнить, но ведь они должны бы также перенимать от нас и послушание...
Настоящая педагогическая мудрость должна заботиться о том, чтобы мы сами, подчищались, как нашим приказанием, так и запрещениям. По манере наших приказаний и запрещений и, по готовности, с какою мы всегда и, вообще предоставляем нашив детям, свободу и самораспоряжение во всем позволительном, они легко поймут и прочувствуют, что наши повеления и запрещения не суть результаты каприза, властолюбия и упрямства, но что мы сами, повелевая. или запрещая, в свою очередь, повинуемся только велениям разума; приказываем другим только, то, что нам самим возбранять или, дозволять повелевают долг и обязанность.
Как раз именно, малейшие наши погрешности против нравственного закона суть самые опасные по отношению к нашим детям. Если по неловкости разбитая чашка, в неосторожной игре развитый стакан, изорванная одежда, например, повергают нас в большее негодование, нежели отказ брата сестрице в каком-либо одолжении или мстительный удар маленькому братцу; если мы неохотно исполняем долг; если, с насмешливым слову относимся к бедняку или нищему; если дерзко и грубо обращаемся с прислугою; если скрываем совсем или искажаем истину: то мы нищим последователям в нравственном искусстве, нашим детям, даем знать, что собственно нравственные ценности находятся у нас не в очень-то высоком курсе, так как они ставятся даже ниже ничтожной цены какой-нибудь посудины. Вообще, если в кругу, в котором вырастают наши; дети, вопросы одежды, стола, любостяжании и т. п. пользуются гораздо бо́льшим вниманием и, обсуждаются с гораздо бо́льшею важностью, нежели дела познания нравственности и, преуспеяния в ней; если и знание, и добросовестность мы главнейше лишь потому чтим, что познании, дают хлеб и богатство, а добросовестность не всегда бесполезна дли приобретения положения в свете; если из всех наших разговоров и действий не станет ясна нашим детям уверенность, что мы выше всего ставим оценку по умственным и нравственным отношениям и целям: то опять таки атмосфера, в которой наши дети должны упражняться в нравственном искусстве, переполнится элементами, которые окажут серьезное противодействие всем стремлениям морали.
Какое вредное влияние должно иметь на наших детей перенимание от матери некоторого тщеславия или страсти нравиться, некоторого пристрастия к яствам разного рода от отца. Даже такие, напр., обстоятельства, что в доме какое-нибудь особое блюда готовится исключительно для отца, или исключительно для господ, тон, с которым обращаются в доме к прислуге и т. п. дают права думать, что должное человеку почтение начинается только с известной ступени имущественной независимости. А сколько еще других безнравственных элементов, допускаемых в присутствии детей, гибельно отзываются на них впоследствии!.. Для каждого из этих элементов потребовалась-бы особая оценка, если-бы мы не упускали из виду возможность быть зачисленным, по милости некоторых родителей, в число педагогов-еретиков. Упомянем только еще о крайней заботливости, с которой мы должны стараться не давать нашим детям примера ни даже малейшего отступления от правды или правдолюбия. В этом заключается не последний камень преткновения, о который так часто разбивается все дело воспитания еще до настоящего своего начала. Ведь, на ряду с повиновением, правдолюбие наших детей есть именно та добродетель, от которой зависит весь успех других добродетелей. Ведь, малейший след лживости, как пагубный туман, убивает в зародыше богатейший цвет молодого растения... А все-таки мы сами прежде всех даем детям нашим, с самого раннего возраста, пример кажущейся нам самой невинной, но на самом деле всегда вредной, неискренности. Сколь многое, например, ребенку все только обещается, но не исполняется сколько игривых намеков ему делается и сколько лживых фантасмагорий ему рисуют, а между тем ему постоянно потом приходится во всем этом разочаровываться!
Но если таким образом истинная честность есть искусство, владеть которым наши дети должны научиться только посредством раннего и разумного упражнения, под наблюдением образцовых учителей, то мы можем считать счастливыми тех детей, которые с молоком матери,-вместе с источником телесной пищи, получили ничем незаменимый материнский уход в деле образования навыков нравственного искусства. По истине дети-счастливцы те, которых глаз матери и чуткое сердце ее ни на минуту не упускают из виду, всегда присутствуют в их детской, и, как добрый гений, стерегут, постоянно упражняя и образовывая в них ранние зародыши нравственной человеческой природы.