Гоббс где-то сказал: еслиб аксиома «сумма двух сторон треугольника больше третьей стороны» мешала-бы чем-либо удобству и привычкам человека, то она непременно настолько-же была-бы оспариваема и опровергаема, на сколько теперь она повсюду общепринята. То-же самое замечается, когда дело идет о рассмотрении и соблюдении педагогических истин. Между рассмотрением и соблюдением лежит громадная зияющая пропасть. Не при теоретическом разговоре, а при практическом исполнении наталкиваешься на опаснейших еретиков. Пока еще только идут толки о воспитании, отцы и матери весьма охотно и с великим интересом соглашаются со всеми правилами воспитания; разговор о воспитании есть даже любимый предмет разговоров всех отцов и матерей. Пока о воспитании идут только толки, пока оно не входит в самую жизнь и не затрагивает ее, до тех пор очень легко заручиться их согласием на всякую педагогическую и мудрость, и глупость. Но коль скоро дело дойдет до практики, так дело и захромает, так как она-то именно слишком сильно не сходится с удобною жизнью и себялюбием.

Кто не знает той категории родителей, которые в обществе — воплощенная любезность и предупредительность, дома-же настоящие тираны? Вечно мрачны и угрюмы эти властелины своих сыновей и дочерей. Только со страхом и трепетом решаются дети взглянуть на них, а сердце родителей для них не отверзается. Ни одного ласкового слова! Ни одного дружеского взгляда! Властное слово сильнейшего, приказание и угроза наказания! «Детей своих я воспитал так, что они по одному взгляду меня понимают», хвастает отец. Такую практику он называет воспитанием. Но это не более, как насмешка над воспитанием; это варварство — и ничего более. Настоящий воспитатель не властвовать желает; он даже не находит удовольствия в необходимости повелевать. Его слово не есть веление субъективного решения; не из каприза и угождения себе самому вытекают его приказания. Серьезность задачи воспитания, мысль о призвании стать руководителем и воспитателем богоподобной человеческой души охраняют его от такого поведения; уважение к человеку, в лице его ребенка, не позволяет ему действовать таким образом. Только то, что, по его убеждению, является велением объективной, безусловной необходимости, — только то он прикажет делать или не делать. Поэтому-то он и не ставит свое слово на подножие страха и угрожающего превосходства власти. Он этого не желает и не нуждается в этом. Чувство доверия детей к родителям, сохранение которого есть первая задача родителей; уважение, любовь и пробуждение сознания разумности и необходимости приказаний — все это истинное и обдуманное воспитание будет блюсти, как основу, на коей зиждется повиновение.. Спокойная, приветливая строгость в приказаниях и запрещениях — вот основной тон обхождения с воспитываемым. Спокойное приказывание дает ребенку возможность прозревать соображения, из которых вытекает приказание и его необходимость. Строгость, растворенная приветливостью, дает победу в подчинении авторитету родительской любви, а потому это есть мощный рычаг для достижения сознательно-охотного послушания. Приказание известно ребенку только как печальное ultima ratio; он будет в нем нуждаться только очень и очень редко, а может быть, и никогда в нем не будет нуждаться.

Иной отец утверждает, что ему достаточно только взглянуть на своих детей, чтобы заставить их ему повиноваться. Но в действительности они будут повиноваться его угрожающему взгляду, а не отцу, как таковому; это не есть духовное превосходство повелевающего, лежащее в основе повеления, которое, возбуждая доверие, способствует свободному послушанию. Рационально даваемое родительское повеление или запрещение должны укреплять нравственную силу ребенка посредством нравственного-же упражнения; здесь-же вся эта сила сломана. Веселый дух и живость исчезли из детской комнаты и из детского сердца. Послушание ребенка тогда уже не есть повиновение, не есть акт самообладания, но есть не более как печальный акт физического насилия. Такое воспитание переносит недостатки родителей на ребенка, а непосредственное чувство пущенной против ребенка в ход несправедливости вселяет в него яд, составляющий орудие бессилия: — злость, кичливость и мстительность; а горечь и досада порождают строптивость и упрямство. Так ослабевает юный дух и привыкает развивать свою энергию только там, где нужно тайно обойти родительскую волю, хватается за хитрость и пронырство. Под постоянным протестом не может процветать здоровая жизнь...

«Его дети повинуются его взгляду». Да, действительно, потому что его взор и присутствие документируют угрожающее «если же нет, то...» Но что-же тогда, когда ребенку не угрожает его присутствие? Тогда ребенок свободно вздохнет, и так как в велениях родителей он видит только произвольно наложенные узы, то тогда воля ребенка выходит из всяких границ и шалостям его нет конца. В план такого воспитателя не входила ознакомление своего питомца с законами разума: его самого не научили ограничивать собственную волю, самому себе ставить границы, и все это не успело войти у него в привычку. Что-ж тогда, когда взгляд родителей перестанет угрожать?.. Тогда, разумеется, вместе с исчезновением надзора родителей безвозвратно исчезает и послушание ребенка...

Бросим еще один только взгляд на другого рода воспитание, являющееся полною противоположностью только-что описанного. Этот род воспитания встречается чаще; причина, что только-что описанные воспитательные приемы встречаются не так часто, лежит, разумеется, ни в чем ином, как в любвеобильном, от природы, родительском сердце.

Вот, мы входим в дом. Все полно слез. Голос шестилетней дочки: — «Но, мама, я хочу, чтоб это было так». Плач усиливается и, наконец, переходит в крик; маленькая ножка силится, подобно Помпею, вызвать из земли легионы. Это ультиматум дочурки; ультиматум подействовал, и дочурка счастливо провела свое требование. Не будем распространяться, мы отлично знаем уже эту другую «систему» воспитания, — систему старую и всегда имеющую весьма многих представителей и порождающую многосложные уродливости. Любовь родителей не отказывает ни в чем маленьким шалунам, спускает им все, если они сумеют только кстати поплакать или постоять на своем. Они вполне владеют искусством получать от родителей разрешение на все, ими задуманное, как-бы оно пи было глупо или вредно. Здесь царствует любовь, не правда-ли?... Насколько-бы этот способ воспитания ни отличался от прежде описанного, оба способа все-таки на столько-же и сходны, и именно не только по последствиям, но и по своей основе. Только роли меняются: там, тираны воспитывают рабов, здесь — рабы воспитывают тиранов.

Там круг волевых действий, без права на то и без повода, суживается для молодого ума; поэтому воля его постарается развернуться повсюду, где только она в состоянии будет это сделать, где она только будет находиться вне наблюдения. Так что, когда он получит возможность хотеть, то его воля уже будет лишена руководства и тем легче будет принимать тогда превратное направление, чем менее подходяще, чем менее разумно и чем чаще повторяется и чем сильнее налагаемое принуждение.

Здесь круг волевых действий остается неограниченным; воле дитяти нигде не полагается разумной преграды. Оно может желать и получать все, что ему вздумается. Значит, и здесь воля ребенка не пользуется нравственным на нее воздействием, не привыкает к свободному послушанию, самоограничению, преданности, покорности... Ребенок, пожалуй, и знает эти побуждения, но только с другой стороны: он знает, что они руководят другими относительно исполнения его, ребенка, желаний. Тогда не следует удивляться, если самонадеянность, надменность, властолюбие, самомнение, строптивость и жестокосердие — все те дурные привычки и пороки, которые лишают человека лучших цветов его жизни, лучших плодов его бытия — уже с ранних лет беспрепятственно внедряются в ребенка. Всякое неразумное попустительство, всякое исполнение желания, исторгнутое ребенком от родителей вопреки их убеждению, есть преступление против ребенка-же, есть удар заступа над могилой его нравственности.

Итак, и подобное воспитание не порождает повиновения, а от этого зависит все. Вот почему оба рода воспитания своими последствиями ничем между собой не разнятся. Но еще более того: они имеют, как уже было замечено, общий корень: себялюбие! Там себялюбие ведет к угрозам и принуждению, а здесь — к попустительству. Не всегда, даже, можно сказать, довольно редко, родителями пускается в ход, по образцу строгого отца, постоянное командование, но когда оно проявляется, то всегда оно есть только результат себялюбия. Отец попросту себялюбив, не в состоянии себя пересилить, либо пристрастен к удобству, горячится и полагает добиться повиновения скорее и легче посредством внушения, нежели, конечно, не столь легким, требующим времени и размышления путем, — путем терпения и спокойствия, т.-е. путем настоящего воспитания. А здесь? Эта всегда потворствующая мать... Она «не может решиться отказать», «не может видеть слез своего ребенка» — это-ли не себялюбие? «Дитяти в угождение» — вот чем прикрашивают родители свою неразумность. Это неправда, все то делается в угожденье себе. Та тирания и эта неразумная нежность — все это не что иное, как слабости в квадрате. Может-ли тот воспитать нравственно-мощных людей, кто на самом себе не испытал действия самопоборения?

Между всеми этими неудачниками в деле воспитания встречается множество разновидностей. Есть родители, которые то вспыльчивы, даже жестоки, то опять податливы до крайности,смотря по изменяющимся перипетиям жизни и постоянно варьирующему душевному настроению. Одни родители — либо сами воспитывают своих детей, либо оставляют их постоянно на попечение прислуги; но вдруг их охватывает воспитательное поветрие. Тогда, как дождь, сыпятся запреты и повеления, и тогда, в ослеплении своим рвением, малейший проступок они неминуемо казнят строгим наказанием. Удивленные дети глядят и не понимают, что это за напасть нашла на них... А затем воспитательное рвение снова надолго исчезает... В другом месте — неразумная нежная мать рядом с вспыльчивым строгим отцом, который должен, разумеется, взять на себя роль bête noire, либо в обратном порядке. Затем бывает и так, что отец делает для воспитания детей все, что может, матери-же некогда: ведь она должна поспевать в разные общества, в роде, например жены г-на профессора, неудавшиеся дети которого дали повод к написанию настоящих парадоксов.

Этим я и заключаю их. Я высказал далеко не все, ибо они настолько-же неисчерпаемы, насколько разноцветны и разношерстны несообразности, встречаемые в деле воспитания. Всякое здравое суждение относительно воспитания наших детей, будучи противопоставлено рутине и удобству, рискует прослыть ересью. Поворот к лучшему можно будет констатировать только тогда, когда предложенная на этих страницах и ей подобные ереси перестанут считаться таковыми.