Отнесение честного образа жизни к числу искусств прямо наталкивает нас на некоторые неожиданные выводы, которые, на случай, если противники этого мнения способны уступать перед разумными доводами, мы должны еще, как captatio benevolentiae, предпослать изложению действительной пользы этого основного положения.
Легко понять, почему в каком-либо умственном или механическом навыке успевать гораздо легче, чем хотя-бы сколько-нибудь усовершенствоваться в нравственном искусе. Поэтому, и мы с гораздо большею надеждой на удачу можем приняться за воспитание нашего будущего человека и образовать из него тонкого знатока какой-либо науки или искусства, нежели сделать из него добродетельного человека. Всякое приобретенное знание и искусство веселит дух, возвышает самоуверенность успевающего в нем адепта, и, раз усвоенное, встречает мало противоречивых элементов в человеке и не может не остаться как-бы его всегдашнею принадлежностью. Возможность достижения даже только относительного совершенства в знании и уменьи представляет для каждого нормально сложившегося человека неотразимую прелесть. От простого рабочего, сумевшего расколоть на равные части и искусно расположить рядами свой «дровяной урок», до архитектора, построившего римский Колизей; от простого бухгалтера, сведшего свой дневной или годичный баланс, до мастера в тончайших математических исчислениях,— всякий смотрит с воодушевлением на свой оконченный труд; человек радуется всякой своей удаче, а признание мастерства другими людьми есть такая благотворная награда, против прелестей которой никто устоять не может.
Но нравственное искусство требует навыка в спокойном и радостном выполнении неприятного. Этот навык однако никогда раз на всегда не достигается; при всяком новом случае он требует, всегда, обновленной энергии нравственного хотения. Ведь всякая способность, временами становящаяся даже помехой и изредка подлежащая даже удержанию и остановке, не должна искажаться и подавляться, так как она может, пожалуй, уже в ближайший момент быть призвана к наиболее соответствующему применению. Нравственное искусство не должно поэтому никогда дремать, никогда не может беззаботно доверять уже достигнутой ступени искуса, редко рассчитывает на совершенствование, никогда не уверено в своей будущности и лишено заманчивой прелести одобрения со стороны соревнователей. Как раз оно, возвышеннейшее и высшее искусство, празднует свои величайшие триумфы в тиши и как раз его величайшие мастера часто шествуют по земле в рубище и на незамечаемом поприще, безызвестные, неузнанные и презираемые бессмысленными спутниками. К счастью, оно легко обходится без всякого поощрения, и радостное отречение от похвалы считается прежде всего существенной принадлежностью его прекраснейших стремлений.
Но в целях возможности привлечения бо́льшего числа последователей нельзя не пожалеть, что нравственное искусство не было с большою решительностью признано именно искусством и что оно ни в жизни, ни в подготовлении к ней не находило и не находит, в качестве искусства, должного ему уважения и почитания. Воспитанию нравственного искусства мешает то обстоятельство, что в обществе ограниченность и неловкость встречают гораздо менее снисхождения, нежели пронырство, вредная изворотливость и бездельническая деловитость, что сделать глупость — опаснее, чем поступить несправедливо, что гораздо сильнее развита у нас чувствительность к ошибке в языке или к недостатку в познаниях, нежели к нравственным проступкам и недостаткам, что счастливо достигнутый успех оправдывает нравственную испорченность и позорный, но приведший к успеху путь; что виртуозности гения, во всяком искусстве, наперед выдается carte-blanche на безнадежнейший неуспех в человеческом искусстве нравственности; что всякому искусству вьются венки славы; для честной-же и безукоризненной жизни едва цветет фиалка общественной доброй памяти; а между тем легче расхаживать на канате чрез бушующий Ниагарский водопад, нежели совершить на узкой тропе долга самую несложную жизненную карьеру...
Все это отзывается неблагоприятно в деле воспитания нравственного искусства, так как все это путает понятия воспитываемых, ложно освещая ходячими взглядами первые элементы их искусства. Если быть честным человеком есть искусство и если мы детей наших оставлять в невежестве готовы скорее во всяком другом искусстве, чем в этом, то наши дети достигнут мастерства в нравственном искусстве, следуя по одному только пути, именно тому, который ведет к мастерству и во всякой другой области. Известно, что никто не родится мастером, что мастер обретает мастерство в упражнении.
Эти положения житейской мудрости находят полное применение и в области нравственного искусства. И здесь мастер не родится, и здесь все мы являемся на свет только с задатками способностей, и воспитатель нравственности имеет перед другими товарищами по профессии только то преимущество, что талант и способности он может предполагать во всяком смертном. Нравственное самоопределение — вот способность, неразлучная с понятием о человеке. Из рук Творца не вышло ни одной человеческой души, не получившей именно способности к нравственно-свободному определению, как облагораживающий поцелуй Божества.
Но этот дар, эта способность нуждается в уходе, и в благовременном и раннем уходе, как всякая другая способность во всякой другой области, где идет дело о достижении мастерства. Нигде одно знание само по себе не творит мастера, во всем должно упражнять силы, и так долго продолжать упражнять, пока совершенное управление силами станет почти второю натурою, т.-е. войдет в привычку, и тогда соответствующие силы сами собою являются готовыми к усовершенствованной работе, и только к усовершенствованной. Но упражнение должно начинаться рано, чтобы успеть достигнуть венца зрелого мастерства. Там, где мастерство обусловливается приведением в действие известных сил в известном направлении, никто не станет ждать, пока эти силы, или носители их, органы, ослабнут и окостенеют вследствие неупотребления их, или же, вследствие частого ненадлежащего употребления, примут совершенно противоположное направление. Кто, напр., захочет видеть сына своего мастером в музыкальном искусстве, а между тем станет откладывать начало его музыкального образования до тех пор, пока ухо его совсем отупеет и не в состоянии будет более различать тончайшие звуки с их оттенками, а пальцы лишатся гибкости и окажутся уже неспособными к быстрому оживлению клавишей или струн? Да и по отношению к самым обыкновенным видам учения мы всегда постараемся выследить ту силу, от своевременного упражнения которой зависит наибольший успех дела, и заранее, далеко прежде, чем может начаться работа систематического обучения, подготовить почву предварительным упражнением этой силы.
Прежде чем приступить к заботливому упражнению какой-либо силы или способности для какой-бы то ни было образовательной цели, прежде чем обратить внимание на дар слова и способность к языку для будущего витийства, прежде чем развить способности наблюдательную и мыслительную для будущего ясного и верного полета мысли, глаз для оглядки, руку для технической ловкости, прежде чем на все эти силы и органы будет обращено надлежащее внимание и заботливость, даже фактически с первым криком нового земного пришельца, тотчас представляется именно та сила и способность, на верном руководительстве которой в действительности покоится все споспешествование нравственной образцовой выдержки (exellence morale), которая без заранее заведенного и искусного руководительства рано гибнет или-же получает такое дурное направление, которое после уже и лучшему педагогу едва-ли удастся исправить. Желая и сопротивляясь, мы появляемся на свет. Свободно подчинить высшему велению все наше хотение — вот в чем состоит все превосходство, какого требует от нас задача нравственного закона. Чем свободнее, радостнее и совершеннее происходит это подчинение, тем превосходнее будет виртуозность нравственного искусства. Зрелый человек носит это веление в самом себе. У формирующегося человека, ребенка, веление нравственного закона замещают родители, пока дитя, в их руках и благодаря их воздействию, созреет, и тогда они могут отдать ему на руки скрижали нравственного закона и сделать его самого представителем этого закона по отношению к самому-же себе.