Если описывать «ВорлдНэтДэйли» кратко, то этот сайт отмечает ту самую точку перегиба на спектре правой публицистики, где заканчивается легитимная журналистика и начинается чистой воды конспирология. С одной стороны, в этом популярном сетевом издании работает штат профессиональных репортеров, которые освещают реальные события. Но с другой стороны, оно продвигает дискредитировавшие себя теории заговора о Бараке Обаме и стало настоящим прибежищем для склонных к сутяжничеству экстремистов, оспаривающих конституционную легитимность его президентства.

Мозговым центром «ВорлдНэтДэйли» является Джозеф Фарах — немолодой арабо-американский христианин-евангелист, который впервые заявил о себе два десятилетия назад в качестве редактора Sacramento Union (где он выбрал тогда еще малоизвестного обозревателя по имени Раш Лимбо вести ежедневную колонку на первой полосе). В 1997 году, когда у большинства новостных сайтов еще даже не было рекламы, он практически без гроша в кармане запустил «ВорлдНэтДэйли», превратив его со временем в прибыльный конгломерат из правых колонок, оригинальных журналистских расследований, сомнительной рекламы чудодейственных медицинских препаратов, одержимости золотом, аффилированного книжного бизнеса, а с недавних пор — и разного рода чепухи в духе «лик Иисуса явился в масляном пятне», какую обычно печатают на обложках бульварных таблоидов. Декларируемая идеология в целом совпадает со взглядами нативистского, гомофобного, социально-консервативного правого крыла Республиканской партии, но с еще большей долей паранойи и панической сенсационности на тему «Америка катится в Гоморру». К примеру, в одной из массовых рассылок по электронной почте в апреле 2010 года читателей призывали собраться 1 мая у Мемориала Линкольна, чтобы «воззвать к Богу "Мэйдэй!" из-за бедствия, в котором оказалась наша страна... До выборов долгих семь месяцев, и если Бог не вмешается сейчас, у нас может не остаться свободы собираться вот так снова». Месяцем позже Фарах заявил, что его фаворитом на президентских выборах 2012 года является сенатор Джим Деминт, политик из Южной Каролины, который однажды заявил, что открытым геям и матерям-одиночкам нельзя разрешать преподавать в государственных школах.

Для Фараха всё это не всегда было так. «В старших классах я был революционным коммунистом, этаким Че Геварой», — рассказал он мне во время интервью в 2009 году в вестибюле фешенебельного отеля в Виргинии. (Место встречи стало компромиссом: я настойчиво просил его показать мне вашингтонский офис «ВорлдНэтДэйли», но он отказался). «Я не знал никого, у кого были бы более радикальные взгляды, чем у меня». Лишь позже Фарах последовал примеру Дэвида Горовица, автора книги «Радикальный сын»: сместился вправо через весь американский политический спектр к противоположному полюсу, а затем посвятил зрелые годы клеймению бывших попутчиков, которых оставил позади.

Как и в случае со многими нынешними немолодыми консерваторами, пережившими своеобразное «обращение на пути в Дамаск», именно «Гиппер» (Рональд Рейган) изменил мировоззрение Фараха. «Буквально через год после того, как я начал следить за [Рональдом] Рейганом, я стал читать всё, что читал он, и поймал себя на мысли: это же абсолютно логично! За этот первый год — 1981-й — мои взгляды кардинально изменились. Я увидел [идеологию], которая работает. Чем больше я изучал Рейгана, а также Маргарет Тэтчер, тем чаще думал: "Не понимаю, как вообще можно с этим спорить"». Со временем знаменитая фраза Рейгана из его первой инаугурационной речи — «правительство не решает наши проблемы, правительство само является проблемой» — стала политическим кредо Фараха.

Само собой разумеется, Фарах находит политику Барака Обамы чудовищной. Но в то же время он видит в Обаме своего рода скрытое благословение — человека, настолько оскорбляющего американские ценности, что его президентство способно спровоцировать революционный сдвиг политического ландшафта вправо, превосходящий по масштабам даже победу Рональда Рейгана на выборах 1980 года: «Американцы не склонны к политике. Но с Обамой всё изменилось. Я никогда в жизни не видел ничего подобного. Это масштабнее, чем в 1960-е. Тогда бунтовали только студенты в кампусах. А сейчас мы видим простых американцев. Этот гнев наконец-то срезонировал».

В следующий раз я увидел Фараха в начале 2010 года: он стоял за трибуной, выступая с программным докладом на первом Национальном съезде Движения чаепития в Нэшвилле, штат Теннесси. Шестьсот собравшихся активистов составляли исключительно дружелюбную аудиторию: многие из них, включая организатора конференции, который представлял Фараха, называли «ВорлдНэтДэйли» своим главным источником новостей.

Фарах разогрел публику анекдотом о медицинской конференции, на которой врачи хвастаются технологическими достижениями своих стран. «Французский доктор говорит: "Медицина в моей стране настолько развита, что мы можем взять почку у одного человека, пересадить её другому, и уже через шесть недель он будет искать работу", — рассказывал Фарах толпе. — Немецкий доктор отвечает: "Это ерунда. Мы можем вырезать легкое у одного человека, вставить его другому, и он пойдет искать работу через четыре недели". На это русский врач замечает: "В моей стране медицина настолько передовая, что мы можем взять половину сердца у одного человека, пересадить другому, и тот отправится искать работу через две недели". И тут встает американский врач и говорит: "Ребята, вы безнадежно отстали. Мы тут недавно взяли парня без свидетельства о рождении и без мозгов, посадили его в Белый дом — и теперь полстраны ищет работу!"»

Выждав, пока стихнут аплодисменты, Фарах пустился в пространные рассуждения, оспаривая то, что Барак Обама родился на территории США и по Конституции имеет право занимать пост президента (иными словами, затянул привычную конспирологическую песню «бертеров»), — причем каждое его слово транслировалось на всю страну по телеканалу C-SPAN.

«Я христианин, и я не собираюсь за это извиняться», — заявил Фарах. «Я последователь Иисуса Христа... Я хочу вкратце рассказать вам о том, насколько подробно — в отличие от случая с Бараком Обамой — было задокументировано самое важное рождение в истории, рождение Иисуса из Назарета. Иисус утвердил себя в качестве Мессии и спасителя мира, представив не одну, а целых две отдельные, самостоятельные родословные: одна из них восходит к самому Адаму, а другая прослеживает его царское происхождение до Авраама... Нет никаких сомнений в том, где он родился, когда и кто его родители. Иисус понимал, что эти свидетельства необходимы для подтверждения его права на земной престол Царя Иудейского. Посмотрите в свои Библии. Первые семнадцать стихов Евангелия от Матфея посвящены его родословной по линии Марии... Все потому, что Бог не хотел, чтобы возникали хоть какие-то сомнения в праве Иисуса быть Царем царей. В этой истории кроется урок для Барака Обамы. Его история рождения куда менее известна!»

Пока Фарах продолжал разглагольствовать в конспирологическом духе, я оглядывал зал в поисках хоть каких-то признаков скептицизма. Если они и были, я их не заметил. Напротив, речь Фараха то и дело прерывалась бурными овациями.

Рождение Обамы 4 августа 1961 года в одной из больниц Гонолулу подтверждается объявлениями о рождении не в одной, а сразу в двух гавайских газетах. Он опубликовал заверенную в 2007 году копию своего свидетельства о рождении, опровергающую тезис «бертеров» о том, что он родился в Кении или Индонезии. Все истцы, пытавшиеся оспорить в суде право Обамы занимать пост президента, получили решительный отпор. И тем не менее вся эта толпа политических активистов была готова рукоплескать оратору, который цитировал Библию, чтобы доказать, что президент Соединенных Штатов — своего рода нелегальный иммигрант. Почему?

Чаепитие в Нэшвилле

«Признаюсь, я голосовал за Джимми Картера», — говорит мне за завтраком в отеле «Гейлорд Оприленд» в Нэшвилле немолодой педиатр из Нью-Джерси с прической под Джорджа Карлина, пока мы ждем начала Национального съезда Движения чаепития 2010 года. «А потом шли годы, и я видел, как авторитет Соединенных Штатов падает. Низшей точкой стало крушение наших вертолетов в иранской пустыне. Мы даже не смогли спасти собственных людей. Вот тогда я и понял, что что-то идет не так».

С тех пор, по его словам, всё стало только хуже. На рождественские праздники он ездил в материковый Китай, где посетил заводы, которыми теперь управляет старый друг их семьи. «Там было прекрасно — кондиционеры и всё такое. Куда ни глянь, везде росли новые здания. Строительные краны и стройки до самого горизонта. Это напомнило мне Соединенные Штаты пятидесятых годов, времена моих родителей. А потом я возвращаюсь домой в Нью-Джерси, смотрю по сторонам, а там всё мертво».

В цитатах СМИ активисты Движения чаепития обычно предстают яростными противниками реформы здравоохранения, системы ограничения и торговли квотами на выбросы углекислого газа или какой-либо другой государственной политики, которая вызывает интерес у репортеров CNN и Politico. Но когда собираешься с ними в узком кругу, вдали от камер, они много говорят о проблемах штата и местных делах. Дэн, к примеру, долго и подробно рассуждал о двойных выплатах — госслужащих в Нью-Джерси, которые ухитряются получать по две пенсии, поскольку работают на двух разных государственных должностях.

«Я врач. На бумаге я зарабатываю вполне прилично, — говорит он мне. — Но в Нью-Джерси налог штата составляет 12 процентов. К тому времени, как я расплачусь со всеми уровнями власти, налоговое бремя достигает примерно 60 процентов. У меня двое детей учатся в колледже. После того как я отдам всё государству, откладывать мне уже просто нечего».

Еще один мужчина средних лет за нашим столом, бывший морской пехотинец, двадцать лет прослуживший в полиции Лос-Анджелеса, вступает в разговор с похожими жалобами: «В полиции Лос-Анджелеса все устроено так, что ты можешь получать большую часть своей пенсии, даже если уволишься в сорок с небольшим лет, отслужив всего двадцать, — а на следующий день тебя снова берут на работу уже в качестве "консультанта". Вот почему государственные бюджеты трещат по швам».

Общей темой моих разговоров была предвзятость СМИ, которые, по мнению большинства сторонников Движения чаепития (и не без некоторых оснований), из кожи вон лезли, чтобы создать Бараку Обаме максимально комфортные условия. (И действительно, одним из самых ярких моментов всего съезда стало выступление блогера Эндрю Брейтбарта, разразившегося яростной тирадой против либеральной предвзятости ведущих телеканалов и крупных газет. Это заставило буквально всех в зале встать, повернуться к сектору прессы в конце помещения и скандировать: «С-Ш-А! С-Ш-А! С-Ш-А!»)

Организаторы Движения чаепития обычно сводят свою программу к пяти основным пунктам: снижение налогов, сокращение государственных расходов, расширение личных свобод, права штатов и национальная безопасность. Но эта пятерка — которая к тому же кратко излагает основные положения платформы Республиканской партии — вводит в заблуждение. Движение чаепития в основном состоит из «беженцев» из мейнстримной Республиканской партии. Они яростно выступают против RINOs (Republicans In Name Only — «республиканцев только по названию»). Двухпартийное сотрудничество — «политика кумбайя», как ее презрительно называют, — отвергается как предательство. Многие из них являются протекционистами, что идет вразрез с республиканской догмой свободной торговли. Их позиция по вопросам иммиграции нередко граничит с ксенофобией. В отличие от чопорных корпоративных консерваторов, они также склонны к разного рода чудачествам: кустарной установке солнечных батарей, выращиванию овощей на заднем дворе, увлечению фитотерапией из интернет-магазинов, домашнему обучению детей и сомнительным схемам ухода от налогов — всему тому, что сулит избавление от надзора государственных регуляторов и зависимости от коммунальных сетей.

Как и все популисты, сторонники Движения чаепития подозрительно относятся к власти и влиянию, а также ко всем, кто ими обладает. В их список главных злодеев входят крупные банки, спасенные государством корпорации, Джеймс Кэмерон (чей фильм «Аватар» воспринимается как завуалированное осуждение американских вооруженных сил), а также колледжи и университеты (причем чем они престижнее, тем большее зло из себя представляют). Их идеологическими героями тем временем становятся люди, которые либо критикуют Вашингтон, находясь за пределами его стен (как Сара Пэйлин), либо уже мертвы (как Рональд Рейган) — и, следовательно, защищены от порочащего влияния власти.

Экономические потрясения, начавшиеся в последний год президентства Буша, тяжелым бременем довлеют над Движением чаепития и его мероприятиями: практически каждый разговор так или иначе сводится к безработице. Вторя популистскому пылу, охватившему страну во время экономических неурядиц конца девятнадцатого века — когда гринбекеры, сторонники свободного серебра и биметаллисты дружно ополчились на копивших золото богачей в Нью-Йорке и Лондоне, — здесь ведется немало мрачных разговоров о банковской системе и тех, кто ею управляет.

Аналогия между популистскими движениями девятнадцатого века и феноменом Движения чаепития в некотором смысле правомерна: и те и другие выступали за вдохновленную конституцией контрреволюцию, которая расширила бы права и возможности простых трудящихся, сбросив мертвую хватку паразитирующих на обществе плутократов. И все же между ними есть множество серьезных различий. Популисты Великих равнин и южных штатов конца XIX века позиционировали свое движение как борьбу сельских йоменов, производивших реальные блага — древесину, руду, продукты питания, — против городских жителей, которые только и делали, что считали золото да торговали акциями. Эту популистскую субфилософию американские историки называют «производственничеством». Ее суть прекрасно отражена в речи Уильяма Дженнингса Брайана о «золотом кресте», произнесенной на национальном съезде Демократической партии в 1896 году: «Сожгите ваши города и оставьте наши фермы — и ваши города снова вырастут словно по волшебству; но уничтожьте наши фермы, и трава прорастет на улицах каждого города в стране».

Еще в период рецессии 1980-х и 1990-х годов «производственничество» находило выражение в антияпонском протекционизме, кампании Росса Перо и рекламных образах пикапов, где гордые американские рабочие — члены профсоюзов — противостояли зарубежным потогонным фабрикам. Слабые отголоски этого присутствуют и в Движении чаепития: Сара Пэйлин, в частности, любит наполнять свои речи славословиями в адрес простого рабочего человека, которые звучали бы вполне уместно и сто лет назад. (Неслучайно крупнейшая популистская фигура нашего поколения родом с Аляски — одного из немногих мест в Америке, где экономика все еще держится на отраслях, требующих тяжелого физического труда, таких как добыча нефти и рыболовство.) Но в большинстве своем подобные призывы устарели: Америка больше не производит много изделий из стали и дерева. Да и значительная часть того, что она все-таки производит, сваривается роботами или собирается с полей нелегальными иммигрантами. Большинство сторонников Движения чаепития, как и большинство современных американцев в целом, — это хорошо образованные городские офисные служащие: консультанты, администраторы сферы здравоохранения, ипотечные брокеры. В отличие от фермерства и других суровых занятий, романтизировать такие профессии довольно трудно.

Еще одно важное отличие кроется в преобладающем отношении к капитализму. В 1890-х годах популисты обычно требовали государственного вмешательства, чтобы защитить сельский уклад жизни от хищничества монополистов и банкиров. В программе Популистской партии 1892 года, в частности, заявлялось, «что власть правительства — иными словами, народа — должна быть расширена». Манифест призывал к усилению профсоюзов, национализации железных дорог и увеличению денежной массы.

Сторонники же Движения чаепития, напротив, безоговорочно принимают капитализм. Они согласны с преамбулой к программе Популистской партии 1892 года, в которой провозглашалось, что «плоды труда миллионов беззастенчиво разворовываются для создания колоссальных состояний [теми, кто] презирает Республику и подвергает опасности свободу». Но в роли воров они видят вашингтонских налоговиков, а не железнодорожных баронов. Показательный момент произошел, например, в апреле 2010 года, когда Комиссия по ценным бумагам и биржам (SEC) предъявила Goldman Sachs обвинения в гражданском мошенничестве, связанном с продажей секьюритизированных ипотечных ценных бумаг, — именно такой шаг заставил бы ликовать популистов былых времен. Вместо этого многие сторонники Движения чаепития осудили эти действия как очередное проявление «социализма в стиле Обамы». По словам одного из авторов ВорлдНэтДэйли, «иск SEC — это часть популистской кампании по демонизации банков и Уолл-стрит, предпринятой демократами в попытке вернуть голоса независимых избирателей и ультралевых». Точно так же в мае 2010 года, когда многие американцы клеймили компанию BP после пожара и разлива нефти на платформе Deepwater Horizon, только что выдвинутый кандидатом в Сенат США от республиканцев Рэнд Пол назвал подобную критику «антиамериканской».

Самодовольная левая точка зрения на Движение чаепития заключается в том, что его участники — не кто иные, как контуженные расисты. (По словам Джанин Гарофало: «Дело вовсе не в налогах. Они понятия не имеют, в чем был смысл Бостонского чаепития. Они вообще не знают своей истории. Все дело в ненависти к чернокожему в Белом доме».) Но в Нэшвилле я почти не увидел тому подтверждений.

Правда, конференц-зал представлял собой практически сплошное море из шестисот белых лиц среднего возраста: за весь съезд я насчитал всего четырех чернокожих. Но двое из них в итоге выступили с трибуны — в том числе вашингтонская медиаперсона Анджела Макглоуэн, сорвавшая бурю оваций своей зажигательной речью.

Большинство активистов Движения чаепития действительно не доверяют Бараку Обаме, но вовсе не из-за цвета его кожи. Вместо этого они ухватились за него как за живое воплощение разрастания государственного аппарата, происходящего в Америке со времен Нового курса, и упадка американского влияния на мировой арене — иными словами, как за полную противоположность Саре Пэйлин. Федеральные расходы, как они справедливо отмечают, резко возросли за годы его пребывания у власти, приближая Америку к европейской модели высоких налогов и щедрых госрасходов, дополненной всеобщим здравоохранением.

Многие сторонники Движения чаепития в Нэшвилле шли еще дальше, уверяя меня, что Обама — марксист, ненавидящий капитализм, что он намеренно пытается подорвать статус Америки как сверхдержавы, что у него есть тайный план продать Израиль арабам или даже что он тайный мусульманин, вступивший в сговор с Ираном. Строя свои обвинения, они часто цеплялись за мелкие символические жесты: решение Обамы поклониться саудовскому королю Абдалле и японскому императору Акихито, отсутствие значка с американским флагом на его лацкане во время предвыборного мероприятия в 2008 году, тот факт, что в 2007 году во время исполнения национального гимна он не прижал руку к груди, — все это они воспринимали как доказательство тайной ненависти к Америке и ее ценностям.

Было бы совершенно неверно называть сторонников Движения чаепития чисто конспирологическим движением — и мне меньше всего хотелось бы, чтобы меня обвинили в подобном упрощении. Многие их политические претензии к засилью государства разделяют десятки миллионов рядовых американцев: согласно опросу, проведенному в сентябре 2010 года, 71 процент респондентов-республиканцев заявили, что относятся к Движению чаепития положительно.

Но, как и любое популистское восстание, оно привлекло маргинальное крыло разгневанных экстремистов, готовых проглотить практически любое обвинение в адрес национальной элиты. Подобно сторонникам Общества Джона Бёрча, действовавшим за полвека до них, некоторые радикалы из Движения чаепития верят, что Вашингтон наводнен пятой колонной, стремящейся подорвать христианский характер страны и ее волю к борьбе с внешними врагами. Самое очевидное отличие состоит в том, что в их обличительном лексиконе слово «русский» сменилось словом «мусульманин».

Это конспирологическое крыло было широко представлено на конференции в Нэшвилле. Рой Мур — бывший верховный судья Алабамы, уволенный за отказ убрать из здания суда пятитонную скульптуру Десяти заповедей — выступил с яростной речью в духе Содома и Гоморры, в которой предупредил, что «в каждом доме будет размещен гвардеец ООН». Также проводился семинар по «готовности к чрезвычайным ситуациям», на котором мы узнали, что делать при наступлении Армагеддона. Во время обеда я сидел рядом с одним из участников конференции из Клируотера, штат Флорида, — успешным и красноречивым программистом, работающим в крупной американской технологической компании. Он предположил, что американское правительство намеренно спровоцировало финансовый кризис 2008 года, чтобы обесценить валюту до нуля, расплатиться по государственным долгам ничего не стоящими бумажками, а затем создать новую валюту — «амеро» — в рамках валютного союза с Мексикой и Канадой. Сначала я отмахнулся от него, посчитав его слова единичным исключением. Но позже всем участникам конференции показали фильм «Поколение ноль», конспирологическую ленту со схожим посылом.

Стив Маллой, автор книги «Зеленый ад»: «Как экологи планируют разрушить вашу жизнь», заявил собравшимся, что Америкой правит «трехголовое тоталитарное чудовище в лице Барака Обамы, Нэнси Пелоси и Гарри Рида». Затронув тему, которая станет одной из главных на конференции, он предупредил, что Обама и его приспешники замышляют контролировать каждый аспект жизни американцев — цвет их машин, сорт туалетной бумаги, время, проводимое в душе, температуру в их домах — и все это под видом программ ООН по сокращению выбросов парниковых газов. (Абсолютно каждый, с кем я разговаривал в Нэшвилле, принимал как должное, что глобальное потепление — это афера.) «Обама не просто американский социалист, — гремел Маллой. — Он социалист международный. Он грезит о едином мировом правительстве». Зал взорвался бурей аплодисментов.

Следующий оратор, основатель мемфисского отделения Движения чаепития Марк Скода, показал впечатляющее слайд-шоу с изображением героев, восставших против тирании по всему миру: неизвестный бунтарь, преграждающий путь танкам на площади Тяньаньмэнь, Лех Валенса, иранские политические мученики... а в финале шли кадры с демонстрации Движения чаепития.

Неужели ситуация в Америке действительно настолько отчаянная? Судя по всему, да. Избрание Барака Обамы, по словам Скоды, стало «Перл-Харбором нашего времени».

Затем на сцену вышел знаменитый техасский проповедник и самопровозглашенный «христократ» Рик Скарборо — один из многих подчеркнуто религиозных деятелей, прибывших на этот съезд. В пламенной речи, больше похожей на воскресную проповедь, он изобразил Америку времен Обамы греховным пеклом, которому теперь представился последний шанс на спасение: «Америка отреклась от Бога. Но благая весть заключается в том, что Бог еще не отрекся от Америки. И Движение чаепития, я верю, — явное тому подтверждение».

В перерывах между выступлениями мы все тянулись вереницей из главного конференц-зала в просторный холл, где различные консервативные группы развернули свои киоски. Представители малого бизнеса продавали украшения, футболки и книги с символикой Движения чаепития. Однако всеобщее внимание неизменно привлекал Уильям Темпл, мужчина средних лет из Брансуика, штат Джорджия. Он стал своего рода неофициальным талисманом Движения чаепития: он колесит по всей стране и появляется на мероприятиях в своей фирменной треуголке и аутентичном костюме эпохи Американской революции. Когда журналисты берут у него интервью (а это происходит часто — его наряд притягивает их как магнит), он охотно разглагольствует, пересыпая свою речь архаичными оборотами времен Томаса Пейна.

Это весьма обаятельный образ, который представляет движение в выгодном свете для непосвященных. В лучшем случае эти люди кажутся гордыми патриотами, отстаивающими исконные ценности отцов-основателей. В худшем — просто чудаковатыми либертарианцами, политическим аналогом школьных учителей истории, которые по выходным участвуют в реконструкциях Гражданской войны. Но по мере того как съезд продолжался, мне становилось все яснее, что наиболее радикальные активисты движения действительно видят себя главными героями экзистенциальной борьбы против коварного деспота — точь-в-точь как их предки в XVIII веке.

«Мы переживаем кризис — кризис столь же глубокий, как Американская революция, Гражданская война, Великая депрессия или Вторая мировая, — заявил собравшимся в пятницу вечером режиссер Стивен К. Бэннон. — Спросите кайзера, спросите военную хунту, правившую Японией во Второй мировой войне, спросите нацистов или фашистов — ни одна сила на земле никогда не могла устоять перед простыми тружениками этой страны». Это заявление казалось колоссальным преувеличением — не менее радикальным, чем высказывания активистов времен войны в Ираке, сравнивавших Джорджа Буша-младшего с Гитлером. Тем не менее, как и в случае с конспирологией Фараха, все вокруг кивали и аплодировали, свято веря в то, что именно им суждено стать тем авангардом, который защитит Америку от «трехголового тоталитарного чудовища» Барака Обамы.

Выступление Сары Пэйлин на следующий день — привлекшее больше внимания со стороны ведущих СМИ, чем вся остальная конференция вместе взятая, — на этом фоне выглядело на удивление умеренным и разумным. Большая часть того, что она говорила о войне с терроризмом, расточительной политике Вашингтона и лоббистах из окружения Барака Обамы, казалась тезисами, позаимствованными из пачки вырезок редакционных статей Wall Street Journal. (К ее чести, она даже нашла доброе слово для некоторых инициатив Барака Обамы — например, для развития ядерной энергетики и продолжения прежнего курса в Афганистане, чего не сделал ни один другой оратор на конференции.) Тем не менее сторонники Движения чаепития приняли ее с восторгом, особенно когда она вскользь упомянула своего сына-пехотинца и нелегкую долю «детей с особыми потребностями».

Образ, к которому часто обращались Пейлин и многие другие ораторы, представлял собой порядочных, благочестивых людей, пробудившихся от долгой политической спячки под непрекращающуюся дробь либерального произвола со стороны Вашингтона. «Слишком долго мы сидели дома, заботились о своих семьях, ходили на работу, платили налоги, посещали церковь и водили детей в школу, — вещал со сцены Шкода. — Мы ждали, что правительство будет поступать правильно. Но они решили иначе, пока мы молчали. Что ж, теперь мы молчать не будем!» В ответ, как и следовало ожидать, раздались неистовые овации стоя — одни из многих, которых удостоились Шкода и другие выступающие, выкрикивая лозунги в толпу.

Тема духовного подъема и возрождения вполне соответствовала евангелическому тону, который ощущался повсюду, чего я никак не ожидал. Практически каждый ключевой спикер напрямую апеллировал к христианскому характеру Америки и определял проект Движения чаепития как прямое проявление божественной воли.

«Это событие — Твое чудо [о Господи]», — провозгласил проповедник, поднявшийся на сцену в пятницу вечером, чтобы благословить пищу. — «Ибо мы знаем, что совершить содеянное было выше человеческих сил [организаторов]. Благодарим Тебя за то, что Ты использовал их, — и просим Тебя продолжать использовать их — и использовать нас в этой великой битве. [Да будут] эти торжества угодны пред очами Твоими, дабы в один прекрасный день мы вновь собрались вместе и отпраздновали то, что вернули себе нашу страну во имя Иисуса». Одна из заявленных докладчиц, пропустившая конференцию из-за болезни, прислала письмо, которое зачитали под оглушительные аплодисменты. В нем она утверждала, что ее недуг был предначертан свыше, поскольку Господь знал, что женщина, заменяющая ее на трибуне, окажется более убедительным оратором. Осанна воле Божьей также спонтанно звучала из зала. Во время выступления Рика Скарборо распространялся буклет под названием «Мандат на спасение Америки», в котором коалиция социальных консерваторов сформулировала программу из десяти пунктов, призванную «разорвать узы тирании». Первым пунктом значилось: «Признать центральную роль веры в Америке». После выступления Скарборо женщина средних лет поднялась со своего места и заявила: «Все хотят знать, почему мы здесь. А я отвечаю им: "Мы здесь ради R&R — возрождения и восстания (revival and revolt)". Если вы не христианин, не человек веры и принципов, вам не понять, что мы делаем!»

Для тех, кто пытается аккуратно классифицировать сторонников Движения чаепития с помощью традиционной политологической типологии, их странное сочетание радикального либертарианства и социального консерватизма кажется запутанным. С одной стороны, они с глубоким подозрением относятся к любым попыткам правительства перераспределять богатство и управлять экономикой США. С другой стороны, они требуют, чтобы это самое правительство жестко утверждало свое влияние в социальной сфере и перекраивало Америку по христианскому образу и подобию. Эти два направления движения связывает воедино не какая-то общая концепция государственного устройства, а глубокая ностальгия по прошлому Америки.

Здесь кроется и нечто более глубокое — то, что объясняет связь не только между Движением чаепития, евангелическим христианством и теориями заговора вокруг Барака Обамы, но и кажущееся странным сравнение Обамы с Иисусом Христом, сделанное Джозефом Фарахом.

На протяжении всей письменной истории человечества кризисы, конспирология и милленаризм, как правило, вспыхивали одновременно, следуя сценарию, впервые изложенному не менее 2500 лет назад в книге пророка Даниила. Норман Кон назвал этот сценарий «революционной эсхатологией». В своем классическом исследовании средневековой эсхатологии «В погоне за Тысячелетним царством» он так резюмировал основные элементы этого сюжета: «В мире господствует злая, деспотическая сила безграничной разрушительности — сила, которая к тому же представляется не просто человеческой, но демонической. Тирания этой силы будет становиться все более вопиющей, страдания ее жертв — все более невыносимыми, пока внезапно не пробьет час, когда святые Божьи смогут восстать и сокрушить ее. Тогда сами святые, избранный, святой народ, доселе стенавший под пятой угнетателя, в свою очередь унаследуют власть над всей землей».

Согласно этому нарративу, радикально настроенные активисты Движения чаепития — это самопровозглашенные Святые. Что же касается Барака Обамы, то он, возможно, и не является «деспотической силой безграничной разрушительности», но представляет собой едва ли менее ужасное зло.

Явление лжепророка

Откровение Иоанна Богослова — известное просто как Откровение — едва не осталось за рамками библейского канона. Многие раннехристианские богословы считали жуткие, фантасмагорические образы этого текста слишком пугающими. В своем предисловии к Откровению в первом издании Нового Завета, опубликованном в 1522 году, Мартин Лютер заявлял: «Я никак не могу обнаружить, чтобы его создал Святой Дух» и «Мой дух не может примириться с этой книгой». Даже современному рядовому читателю легко понять логику Лютера: Откровение читается как сценарий к полноценному фильму ужасов, своего рода гибрид «Куджо» и «2012» для эпохи Домициана.

В народном воображении Откровение известно прежде всего своей кульминацией, в которой силы Бога и Сатаны сходятся в эпической битве, после чего Сатана оказывается ввергнут в озеро огненное, а праведники вечно живут в идеальном, бессмертном мире, известном как Новый Иерусалим. Однако Откровение — которое, по мнению многих ученых, было навеяно жестокими гонениями на верующих в Риме во времена правления императора Домициана — устроено гораздо сложнее. В частности, его первые главы полны неясной церковной пропаганды, нумерологии, странного поведения животных, съедобной книги и череды случайных апокалипсисов, включая уничтожение трети населения Земли двухсотмиллионным воинством. Там также присутствует фантастический зверинец божественных сущностей и тварей. На стороне Сатаны, например, выступает зверь, поднимающийся из моря подобно Годзилле, «имеющий семь голов и десять рогов, а на рогах его десять диадим, и на головах его имена богохульные»; «большой красный дракон с семью головами»; и великая вавилонская блудница, «облеченная в порфиру и багряницу, украшенная золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держащая золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодеяния ее».

Посреди этого научно-фантастического карнавала Откровение почти вскользь описывает более таинственную фигуру, которая также сражается на стороне тьмы — «лжепророка», который «обольстил принявших начертание зверя и поклоняющихся его образу». Его роль в Откровении мимолетна: едва появившись, он оказывается брошен в огненное озеро вместе с Сатаной. И все же каким-то образом он обрел главную роль во многих секулярных теориях заговора, выросших из американской евангелической христианской традиции, включая конспирологическую мифологию, которая сегодня разыгрывается на крайнем правом фланге американской политики.

Лжепророки встречаются и в других книгах Библии. Второзаконие, например, предостерегает верующих от склоняющих к многобожию проходимцев, выдающих себя за прорицателей, и предписывает предавать смерти того, кто «говорит во имя других богов». Но лжепророк из Откровения — это не просто какой-то бродячий смутьян, искушающий деревенских жителей фокусами: он представляет собой уникальное существо, обольстительного предтечу самого Антихриста. Именно этот образ лжепророка с годами укоренился в американской евангелической культуре, а оттуда перекочевал в конспирологическую литературу страны в качестве библейского прототипа для любого обаятельного, красноречивого политика, подозреваемого в том, что он продает Америку какому-нибудь очередному Сатане — будь то коммунизм, воинствующий ислам или экологический глобализм. В художественной литературе воплощением лжепророка стал Леонардо Фортунато, тщеславная правая рука Антихриста Николае Карпати в невероятно популярной серии христианских романов «Оставленные». Но в реальном мире политики он сегодня известен под именем Барака Обамы.

Некоторые правые христиане готовы идти до конца и объявить Обаму самим Сатаной. К примеру, популярной забавой на религиозно-конспирологических сайтах является доказательство этой связи путем препарирования слов авторитета не меньшего, чем сам Иисус. Обычно отправной точкой служит Евангелие от Луки (10:18), где Иисус говорит: «Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию». («Как еврейский раввин, коим принято считать Иисуса, скажет на иврите, что Сатана подобен молнии с небес? — просвещает нас один сайт. — „Барак“, что на иврите также транслитерируется как Baraq, означает „молния“... Единственный способ для еврейского раввина сказать на иврите, что Сатана — это молния, это: „Сатана Барак!“»). Однако гораздо более распространенной тактикой является представление Обамы в качестве ширмы для сатанинских сил, находящихся за пределами Соединенных Штатов. Конспиролог из Пенсильвании Виктор Торн приводит типичный пример в своей книге 2009 года «Барак Обама: Дьявол». «Обама — это слабый человечек перед занавесом, в то время как громоподобный голос его глобалистских кукловодов, подобных волшебнику страны Оз, разносится через вспышки на электронном экране. Они дергают за рычаги, а он болтается на их ниточках. Он — марионетка надежды, Гамельнский крысолов, ведущий нас на финансовую и духовную Голгофу».

Каковы бы ни были детали, всеобъемлющий тезис сводится к одному и тому же мифу о Лжепророчестве: Обама — это не обычный политик и даже, на каком-то космическом уровне, не обычный человек. Скорее, он является фальшивкой в каком-то фундаментальном и очень опасном смысле — «маньчжурским кандидатом», нечестивым репликантом, явившимся из-за пределов Америки (в метафорическом смысле или в самом прямом), чтобы увлечь американцев по некоему демоническому пути.

Как и во всех теориях заговора, в антиобамовской мифологии Бертеров есть крупица правды: сорок четвертый президент Америки действительно обладает необычной биографией, изобилующей по-настоящему радикальными влияниями. В подростковом возрасте Обама употреблял кокаин и заигрывал с крайне левыми идеологиями. Пробивая себе путь к вершинам влияния в Чикаго, он связался со зверинцем персонажей, среди которых были мошенник, бывший террорист и проповедник идей «власти черных», изрыгавший ядовитые антиамериканские теории заговора. Кроме того, в детстве Обама в течение короткого периода воспитывался как мусульманин в Индонезии и получил стандартное образование с исламским уклоном в местной государственной школе — факты сами по себе не предосудительные, но беспрецедентные для человека, которому предстояло стать президентом самой религиозной христианской нации на планете.

Более того — и именно этот факт сильнее всего стоит поперек горла многим Бертерам, у которых я брал интервью, — ведущие СМИ, похоже, совершенно не заинтересованы в расследовании чего-либо подобного. Хуже того: они осыпают оскорблениями и обвинениями в расизме тех, кто пытается это делать, внушая, будто их расспросы продиктованы исключительно предвзятостью. (И это те самые СМИ, которые с таким остервенением копались в прошлом Джорджа Буша-младшего, что заслуженный ведущий CBS готов был пожертвовать всей своей карьерой ради сомнительной сплетни о документах, касающихся увольнения президента со службы в военное время). Согласно этой теории, если ведущие СМИ не желают расследовать ту грязь об Обаме, которая, как мы действительно знаем, является правдой, — кто знает, какая еще грязь скрывается от наших глаз?

Всё это никоим образом не оправдывает дикие экстраполяции Бертеров, подробно описанные ниже. Однако это в какой-то мере показывает, что их обвинения возникают не совсем на пустом месте: в некотором смысле Бертеры — это порождение тех самых либеральных СМИ, которые теперь осыпают их оскорблениями.

Гленн Бек и новый популизм

30 октября 2010 года, через девять месяцев после того, как я побывал на первом Национальном съезде Движения чаепития в Нэшвилле, я провел время с другой группой избирателей, которой все это тоже порядком надоело. Но эти люди не были злы. Они были просто... в легком недоумении. Речь идет о «Митинге за восстановление здравомыслия и/или страха» Джона Стюарта — комедийно-музыкальном фестивале на Национальной аллее в Вашингтоне, округ Колумбия. Мероприятие позиционировалось как внепартийное: Джон Стюарт играл роль «здравомыслящего» центриста, пикирующегося с притворно-напыщенным и притворно сеющим панику Стивеном Кольбером. Однако, когда я поговорил с людьми в толпе, стало ясно, что это было чисто левое мероприятие. Не столько продемократическое — эти люди слишком пресытились партийной политикой, — сколько направленное против «Чайной партии».

Как и сторонники Движения чаепития, приверженцы Джона Стюарта убеждены, что страну захватили экстремисты. Для сторонников Движения чаепития эти экстремисты — Барак Обама и его расточительные союзники-«социалисты» в Конгрессе. Для «стюартовцев» захватчиками являются сами сторонники «Чайной партии» наряду с потворствующей им ультраправой медиакультурой, порожденной телеканалом FOX News.

Плакаты, которые я видел в тот день на Аллее, говорили сами за себя. Троица участников, нарядившаяся в стиле «Алисы в Стране чудес», держала плакат с надписью: «Я перестал устраивать чаепития в 17 лет!» Были и другие: «Пэйлин / Волан-де-Морт — 2012», «Я люблю чай, а вы мне всё портите» и «Бесплатные объятия! (от воинствующего атеиста с гей-повесткой)». Главной темой надписей была мысль о том, что налоги вовсе не представляют собой такую угрозу для общества, как утверждает Гленн Бек. Вот некоторые примеры: «Поднимите мне налоги (пожалуйста)», «Мне не трудно платить налоги, потому что я взрослый человек, и это часть сделки» и «Кому нужно здравоохранение — просто скажите болезни „нет“!» На другом плакате значилось: «СОКРАТИТЕ РАСХОДЫ НЕМЕДЛЕННО! НО ДАЖЕ НЕ СМЕЙТЕ ТРОГАТЬ МОИ: социальное обеспечение, Medicare, Medicaid, военные расходы, налоговые вычеты по ипотеке, налоговый вычет при покупке жилья, субсидии фермерам, детский фонд медицинского страхования, пенсионные выплаты, пособия по инвалидности, федеральные субсидии на образование, Национальные институты здравоохранения, Министерство сельского хозяйства, Аппалачскую региональную комиссию, Министерство торговли...»

Прогуливаясь среди этих людей, я с трудом верил, что они живут в одной стране с теми активистами, которых я встретил в Нэшвилле. Дело было не просто в том, что они призывали власть поддерживать иные политические приоритеты. Они расходились в гораздо более фундаментальном вопросе: является ли сама идея государства изначально силой добра или зла.

Как Соединенные Штаты пришли к столь глубокому расколу по такому базовому вопросу?

Самый возвышенный идеал Америки — это либеральный индивидуализм, вера в то, что судьба каждого человека должна определяться лишь дарованными ему Богом талантами, широтой его воображения и твердостью характера. От Декларации независимости и Билля о правах до Прокламации об освобождении рабов и речи Мартина Лютера Кинга «У меня есть мечта» — это представление неизменно лежит в самой основе американского национального самосознания.

Это вдохновляющая картина. Но в то же время и эмоционально изматывающая, ведь она делает каждого американца единственным виновником собственных неудач.

В любом обществе, предшествовавшем Американской революции (да и сегодня во многих незападных странах), жизнь человека во многом определялась факторами, которые он не мог контролировать: старшинством по рождению, происхождением, кастой, гильдией, религиозными предписаниями и превратностями природы, сулившими то изобилие, то голод. Каждое важное решение в его жизни — на ком жениться, где жить, какую профессию выбрать — принималось другими людьми: родителями, священниками, старейшинами клана.

Современный западный человек содрогается при мысли о подобных ограничениях. Однако важно помнить, что они по крайней мере помогали сохранить толику достоинства тем, кто находился на самых нижних ступенях общества. У индийского чистильщика отхожих мест или уборщика трупов из низшей касты в XIX веке могли быть все основания проклинать свою долю «неприкасаемого», но он не мог чувствовать себя ответственным за то, что не сумел подняться по социальной лестнице: правила, преграждавшие ему путь, были четко сформулированы и поддерживались самым настоящим заговором высококастовой элиты. В Америке же неудачникам некого винить, кроме самих себя. И потому иллюзия того, что они противостоят какому-то всемогущему корпоративному или государственному заговору, приносит облегчение: она снимает клеймо неудачника, заменяя его психологически более переносимым чувством гнева.

Американская культура индивидуализма способна подтолкнуть к конспирологическим социальным фантазиям даже самых успешных граждан — хотя и по причинам, связанным скорее с политикой, нежели с личными достижениями.

На бумаге Соединенные Штаты могут казаться страной свободы. Однако, как уже говорилось в первой главе, в реальности Америка XXI века — это место, где граждане ограничены практически во всех сферах человеческой деятельности. Либертарианский общественный договор, который был вполне реален в пасторальном обществе фронтира в годы становления Америки, выглядит анахронизмом в сегодняшнем индустриальном, густонаселенном обществе потребления, где от государства требуют регулировать торговлю между незнакомцами на триллионы долларов, защищать более трехсот миллионов человек от преступности, обеспечивать всеобщую грамотность, предотвращать эпидемии, спасать вымирающие виды животных, контролировать радиоэфир, поддерживать на плаву терпящие крах банки, заботиться о бедных и стариках, а также содержать континентальную сеть дорог общего пользования и аэропортов. С самого момента создания Америки технический прогресс и усложнение общества не оставляли политикам иного выбора, кроме как систематически урезать те индивидуальные свободы, которые гордые американские йомены былых времен принимали как должное, — процесс, который передал большую часть нашей жизни в руки государства, корпораций и даже машин.

Популистская конспирология процветает в Америке отчасти потому, что она помогает разрешить когнитивный диссонанс, порожденный пропастью между теорией и практикой либерализма — между идеалами, заложенными в национальных мифах Америки, и повседневной реальностью. (В этом отношении она следует модели конспирологического типа «несостоявшегося историка», рассматриваемого в типологии следующей главы.) Если бы не злонамеренные происки той или иной клики, гласит эта фантазия, мы могли бы повернуть вспять национальную машину времени к золотому веку либертарианства времен фронтира.

В экономической сфере популистская конспирология также служит отдушиной, когда народное недовольство закипает из-за вопиющего имущественного неравенства, корпоративного произвола и катастрофических экономических кризисов — причем популистское восстание 1890-х годов и самые радикальные элементы сегодняшнего Движения чаепития служат наиболее очевидными историческими вехами, обрамляющими это явление.

В Европе и других частях света подобное недовольство обычно находит выход в марксизме и его различных революционных ответвлениях. Но, как отметил Майкл Казин в «Популистском убеждении», американцы уже пережили свою революцию в самом акте создания государства. И потому они пропускают свой классовый антагонизм сквозь реакционную призму. Как пишет Казин: «Разумеется, популизм встречался и в истории других стран... Однако популизм в Соединенных Штатах выдвинул уникальное притязание: якобы власть предержащие попирают оснополагающий символ веры нации, который обязан чтить каждый ее житель... Таким образом, радикальные преобразования, проводимые в других обществах под знаменами социализма, фашизма и антиколониализма, невозможны в Соединенных Штатах — одновременно самой идеалистической и самой консервативной стране на земле».

В общих чертах популизм американского толка (особенно его левое крыло, преобладавшее до конца 1940-х годов) разделяет некоторые черты марксизма в том смысле, что оба они предполагают эпический конфликт между элитой общества и трудящимися массами. Однако в то время как марксисты представляют борьбу между жестко определенными классами как извечный, определяющий аспект капитализма, популисты этого не делают. Верные евангелическому духу, они рассматривают даже худшие злоупотребления как следствие деятельности конкретного типа капиталистов-хищников (и их политических пособников), чье разлагающее влияние на экономику может быть устранено с помощью одухотворенных коллективных действий, что вернет американскому капитализму его первозданное благодатное состояние. В отличие от многих европейцев, сохраняющих пережитки докапиталистического классового сознания, даже самый бедный американец верит, что может разбогатеть, — если только Большое правительство и коррумпированные корпорации уйдут с его дороги.

Процитирую одного из моих корреспондентов, Рика Хайдрика из Пенрина, штат Калифорния: «[Наш популизм] — это не популизм прошлого, который часто искал социалистические рецепты. Это новый популизм, ищущий свои утраченные конституционные свободы. Либерализм привел к созданию раздутого, бесчувственного правительства. Противоядие Обамы — это гиперлиберализм. Его естественный инстинкт во время рецессии — создавать государственные рабочие места, вместо того чтобы уйти с дороги людей, пытающихся жить собственным умом. Он не способен мыслить иначе, поскольку никогда не пробовал жить в иных условиях. Прогрессивный либерализм и конституционный консерватизм диаметрально противоположны друг другу — как вода и масло. Их невозможно смешать, хотя большинство людей в нашей стране тщетно пытаются это сделать, ослепленные элементарным непониманием этих политических философий, серьезно пострадав от десятилетий пренебрежения этими вопросами. Они начинают осознавать атрофирующие и пагубные последствия прогрессивного либерализма, из-за которого они позволили обмануть себя суррогатами свободы и независимости — социальной справедливостью и государственными пособиями».

Пожалуй, самым чистым примером такого популизма на современной американской сцене является ведущий телеканала FOX News Гленн Бек. Летом 2010 года Бек опубликовал конспирологический роман «Окно Овертона», в котором злодейский заговор правительственных чиновников, магнатов с Уолл-стрит и транснациональных корпораций стремится посеять семена всемирной корпоративной тирании, устроив в Лас-Вегасе ядерный теракт под чужим флагом. В весьма красноречивой речи одна из героинь романа говорит собравшейся толпе, что их миссия — «восстановить то, что было забыто [в Америке]. Восстановить. Не адаптировать, не трансформировать... а восстановить».

«Не дайте себя обмануть, — продолжает она. — „Трансформация“ — это просто красивое слово для обозначения того, что вам что-то не нравится! Если вы живете в старом доме, который обожаете, разве вы станете говорить о его „трансформации“ в современный „макменшен“ вместо того, чтобы „восстановить“ его?.. Не знаю, как вы, но лично я верю, что Америку, созданную нашими Отцами-основателями, все еще стоит сохранить».

Американский популизм, строго говоря, не является утопическим учением вроде марксизма или фашизма: он не рисует в воображении общество, движущееся к какому-то очищенному раю. Он признает, что капитализм порождает победителей и проигравших, и лишь требует чего-то похожего на равные условия игры. Однако он разделяет с утопическими идеологиями и религиозными верованиями идею возвращения общества к некоему первоначальному благодатному состоянию — к малонаселенной, слабо облагаемой налогами и почти не регулируемой государством стране самостоятельных фермеров, старателей, ремесленников и сельских йоменов, какой она была в первые десятилетия после обретения независимости. В своем воплощении в виде Движения чаепития он также призывает к жесткой верности основополагающему тексту — Конституции США, которая, как предполагается, способна дать древние ответы на наши современные проблемы.

Некоторые консервативные христианские активисты даже стирают грань между Конституцией и Библией, утверждая, что последняя вдохновила первую — именно в этом заключается тезис книги 1981 года «5,000-летний скачок», влияние которой на формирование своей политической философии признавал, среди прочих, Гленн Бек. В этой интерпретации Отцы-основатели превращаются в кого-то вроде религиозных святых, а вопросы государственной политики решаются на основе предположений о том, какую позицию заняли бы эти люди. По итогам своих интервью со сторонниками Движения чаепития гарвардский историк Джилл Лепор сформулировала их мировоззрение следующим образом: «Конституция обращается к нам так же, как Иисус в Евангелиях. Она оживает, когда мы читаем ее сегодня. Это наше священное писание. И все годы, прошедшие с момента разработки Конституции США в 1787 году до наших дней, не имеют значения. Эти годы представляют собой порчу, уход от состояния чистоты... Это особая форма протестантизма и своего рода понимание Библии как буквальной истины, которая имеет очень сильное влияние в Америке и в американской религиозной культуре».

Идея о том, что общественный договор в стиле XVIII века может излечить Америку от ее недугов двадцатого века, привлекательна так же, как привлекательны любые романтические политические идеологии в неспокойные времена. Но, как могут подтвердить несколько поколений консервативных популистов, этот роман всегда заканчивается разбитым сердцем: оказавшись у власти, любой современный политик, каким бы якобы консервативным он ни казался, в конце концов будет вынужден снять свою треуголку, сесть за рабочий стол и столкнуться с теми же реалиями современного мира, которые встречали его предшественника. Рональд Рейган — величайший герой в истории американского консерватизма. Но даже он за время своего президентства не смог найти способ упразднить ни одну крупную программу расходов. Джордж Буш-младший, которого либералы во время двух его президентских сроков клеймили как бессердечного «неокона», на самом деле добавил крупную программу расходов — льготное покрытие расходов на лекарства по программе Medicare.

Подобное лицемерие — давно известный факт для американских социологов. Еще в 1964 году двое ученых — Ллойд Фри и Хэдли Кэнтрил — сопоставили данные опросов Института Гэллапа, касающиеся отношения американцев к государственным программам, с декларируемыми респондентами идеологическими убеждениями. Выяснилось, что значительное большинство американцев выражает поддержку как принципу «малого государства» в теории, так и программам «большого правительства» на практике. Этот парадокс Кэнтрил в своей влиятельной книге «Политические убеждения американцев» охарактеризовал не иначе как «умеренно шизоидным». Тот же феномен проявляется и сегодня среди консерваторов, которые делают радикальные заявления о необходимости сокращения масштабов государственного вмешательства, но при этом выражают удовлетворение классическими программами государства всеобщего благосостояния, такими как Medicare и социальное обеспечение. В конце 2010 года опрос, проведенный газетой Washington Post, Фондом семьи Генри Дж. Кайзера и Гарвардским университетом, показал, что большинство американцев, заявляющих о желании видеть более ограниченное правительство, также считают Medicare и систему социального обеспечения «очень важными». Точно так же более половины тех, кто называет себя сторонниками Движения чаепития, заявили, что правительство должно сохранить или усилить свое участие в борьбе с бедностью.

Со времен Нового курса Америку сотрясает шумная, то затихающая, то разгорающаяся культурная война, которая ведется, в частности, между теми, кто смирился с необходимостью расширения государственного аппарата, и теми, кто этого не приемлет. «Умеренно шизоидный» характер американской политической жизни означает, что эта культурная война ведется не только между двумя лагерями политических противников, но зачастую и внутри собственного сознания американцев, раздираемого когнитивным диссонансом.

Это объясняет, почему эта война не только пронзительна, но и бесконечна: поскольку большинство американских консерваторов на самом деле никогда бы не согласились на то радикальное сокращение государственного аппарата, которое они декларируют в качестве своей цели, требования их войны никогда не будут удовлетворены — даже когда их законодательные армии захватят Вашингтон.

Поэтому вместо этого консерваторы-популисты отправляют волны «воинов культуры» на бесконечные символические суррогатные битвы — вокруг «комитетов смерти», предвзятости либеральных СМИ, пограничных барьеров, эволюции, однополых браков, принципа «не спрашивай, не говори», — которые позволяют им выразить свое «шизоидное» разочарование через гневную риторику, партийные нападки, а порой и откровенную конспирологию. И все это практически без изменения масштабов государства и без помех для выполнения им тех функций, от которых мы все стали зависеть.

Этот аспект американского интеллектуального ландшафта придал политическим дебатам патологический характер, превратив любое обсуждение легитимных сфер государственной политики в яростную перепалку о том, кого именно из Отцов-основателей заставляют переворачиваться в гробу и кто именно это делает. И все же это аспект, который большинство американцев, похоже, воспринимают как нечто совершенно естественное, не осознавая, насколько странно все это выглядит со стороны.

Возможно, именно поэтому книга, которую вы сейчас читаете, была написана канадцем.