Я работал на них... Я устроился в группу транснациональных корпораций, которую мы называем «Компания». Они определяют каждый шаг этой страны. Какие законы принимать. Каких судей назначать. В каких войнах воевать. Дело в том, что если ты хочешь продвинуться по службе так же, как я, тебе придется решиться оставить позади всё, что ты знал. Потому что только тогда ты начинаешь получать доступ к настоящей информации... информации, ради обладания которой люди пойдут на многое — например, причинят вред твоей семье.

— «Побег», сезон 1, эпизод 19, «Ключ»

Я знаю, что вряд ли я первый, кто решил, что с него довольно. Миф о том, будто в этой стране люди перестали умирать за свою свободу, всегда оставался лишь мифом, и это касается не только чернокожих и бедных иммигрантов. Я знаю, что до меня были бесчисленные множества, и после меня наверняка будет не меньше. Но я также знаю: если я не пополню своим телом этот список погибших, я тем самым гарантирую, что ничего не изменится. Я выбираю не оглядываться постоянно на «старшего брата», пока он сдирает шкуру с моего трупа; я выбираю не игнорировать происходящее вокруг меня; я выбираю не делать вид, будто всё по-прежнему будет идти своим чередом. С меня просто хватит.

— Из предсмертной записки Джозефа Стэка, который 18 февраля 2010 года направил одномоторный самолет на здание налоговой службы в Остине, штат Техас

Запрограммированные на заговор

В конце 1990-х годов Маргарет Эванс, специалист по возрастной психологии из Мичиганского университета, заинтересовалась вопросом о том, почему многие американцы сомневаются в концепции биологической эволюции. Она начала опрашивать детей разного возраста и разного религиозного воспитания о том, откуда, по их мнению, взялись животные.

Ответы, которые она получила и которые затем проанализировала в статье для научного журнала в 2000 году, выявили интересную закономерность. Самые юные испытуемые, в возрасте от четырех до семи лет, давали самые разные ответы — в основном что-то вроде «из какого-то другого места» или «из земли». Однако среди детей восьми-десяти лет ответы были иными: «Независимо от воспитания в семье, большинство детей этого возраста поддерживают идею о том, что первые виды животных были „кем-то созданы“, и зачастую этот кто-то — Бог». Лишь в более позднем возрасте, по мере развития способности к сложному абстрактному мышлению, дети оказывались способны усвоить идею эволюционных изменений.

Очевидно, это отражает тот факт, что эволюция — сложная научная концепция. Однако Эванс и другие исследователи полагают, что дело не только в этом: человеческий мозг с раннего возраста, по-видимому, запрограммирован видеть замысел и намерение за всем, что его окружает.

Когда детей спрашивают о львах, они отвечают исследователям, что те существуют для того, чтобы мы могли смотреть на них в зоопарке. На вопрос о том, почему некоторые камни острые, дети отвечают: «чтобы животные на них не садились». Даже такой великий мыслитель, как Аристотель, полагал, что камни падают вниз, чтобы занять свое естественное место в мире. Лишь в века, последовавшие за эпохой Просвещения, это мировоззрение подверглось систематическому пересмотру. Но даже сейчас у него находятся защитники, самым ярким примером чего служит кампания в поддержку теории «разумного замысла» как альтернативы случайным генетическим мутациям и естественному отбору.

Майкл Шермер, редактор журнала Skeptic и исполнительный директор Общества скептиков, называет этот образ мышления «агентностью» — «склонностью верить, что мир контролируется действующими намеренно агентами, обычно невидимыми, сверху вниз... души, духи, призраки, боги, демоны, ангелы, инопланетяне, разумные творцы и правительственные заговоры — всё это, как считается, населяет наш мир и управляет нашими жизнями... Это даже определяет нашу [современную] веру в правительство».

Как развилось такое мышление? Так же, как и наши тела.

«Представьте себя в неолитической среде нашей эволюционной адаптации: вы — гоминид, идете себе и вдруг слышите шорох в траве, — говорит Шермер. — Что это: опасный хищник или просто ветер? Что ж, если вы поверили, что это хищник, а это был всего лишь ветер, вы совершили [ложноположительную] ошибку. Но в этом нет проблемы — ничего страшного. С другой стороны, если вы верите, что шорох в траве — это просто ветер, а на самом деле там опасный хищник, вы становитесь чьим-то обедом. И цена [ложноотрицательной] ошибки в данном случае очень высока. [Поэтому] наша позиция по умолчанию — просто предполагать, что все закономерности реальны. Так эволюционировала „паттерничность“, или суеверие. В наших когнитивных процессах происходил естественный отбор в пользу предположения, что все закономерности — это реальные и важные явления. И мы — потомки приматов с наиболее успешной паттерничностью».

На общественном уровне описываемые Шермером «агентность» и «паттерничность» сформировали фундаментальные мифы, которые люди создают, чтобы наполнить жизнь смыслом: мы находим утешение в мысли о том, что хаотичность человеческой жизни со всеми сопутствующими ей горестями и катастрофами на самом деле является частью некоего генерального плана, созданного (как правило) невидимой высшей силой. В западной литературной традиции прообразом такого человека был Одиссей — многострадальная пешка в противостоянии покровительствующей ему Афины и злонамеренного Посейдона. Эней на своем пути к основанию Рима точно так же подвергался ударам судьбы из-за подобных божественных интриг. Действительно, весь массив греко-римской мифологии и даже сменившие её библейские сюжеты строятся на идее, что человеческими делами руководят таинственные сверхъестественные силы — своего рода теории заговора в тогах и сандалиях.

Во многих случаях этот конспирологический рефлекс смешивался с трибализмом — человеческим инстинктом, заставляющим нас сплачиваться вокруг своей группы сородичей и демонизировать чужаков, особенно в периоды конфликтов или кризисов. Самым давним примером этого является кровавый навет на евреев, периодически находивший сторонников в средневековых европейских обществах (и до сих пор всплывающий в мусульманских странах), согласно которому евреев обвиняли в убийстве детей неиудеев и использовании их крови для приготовления пасхальной мацы. Подобные антисемитские теории заговора существуют в узнаваемом виде как минимум со времен Крестовых походов, когда воинственность по отношению к мусульманам переросла в более общую форму религиозной ксенофобии.

Крестовые походы также привели к возникновению второй, отличной от первой формы конспирологии — направленной против рыцарей-тамплиеров и подобных им закрытых сообществ монахов-воинов. Хотя эти святые воинства изначально создавались для сражений на Ближнем Востоке, со временем они основали финансовые институты и торговые сети, а также стали оказывать порой пагубное влияние на внутренние дела государств. Как писал Даниэль Пайпс в своей книге 1997 года «Заговор»: «Как расцветает параноидальный стиль и откуда он берется», тамплиеры «окружали себя атмосферой таинственности... На церемонии посвящения кандидату говорили: „В нашем ордене ты видишь лишь поверхность, то, что снаружи“, намекая на то, что за закрытыми дверями происходит нечто глубоко тайное. В конце посвящения каждый рыцарь целовал неофита в губы — этот жест имел очевидный гомосексуальный подтекст... В совокупности стремительный взлет, колоссальное могущество и ужасный конец тамплиеров [от рук французского короля Филиппа IV] превратили их в вечный сюжет европейских теорий заговора».

По современным меркам те теории были простыми нарративами — народными сказками для крестьян, призванными описать конкретные, локальные заговоры против того или иного монарха или города. Но в XVIII веке, когда капитализм, индустриализация и урбанизация преобразили Европу, ситуация начала меняться. Великая французская революция, в частности, продемонстрировала, что сравнительно небольшая группа идеологически мотивированных радикалов, вооруженная универсалистским учением, способна ввергнуть государство — а возможно, и весь континент — в пучину массовых потрясений. «Если французские страхи 1725 года перед „голодным заговором“ с целью уморить страну голодом символизируют теории заговора до Французской революции — то есть ограниченную схему ради финансовой наживы, — то страхи после 1789 года сосредоточены вокруг воображаемого... заговора с целью уничтожения монархии, церкви и частной собственности, — писал Пайпс. — Подобно тому как сами заговорщики стали вызывать куда больший ужас, масштабнее стали и их цели — а вместе с ними и теории, их описывающие».

Неслучайно конспирология приняла свою современную форму в то же время, когда Эдмунд Бёрк писал свои «Размышления о революции во Франции», которые многие историки считают основополагающим манифестом консервативной мысли. Подобно конспирологическим убеждениям той эпохи, влиятельная идеология Бёрка уходила корнями в ностальгию — или, по крайней мере, в уважение — по отношению к старому порядку и в (оправданный) страх перед тем, что революционные, абстрактные доктрины, будоражавшие Европу, приведут к тирании и хаосу.

Масоны и евреи занимали видное место в теориях заговора вокруг Французской революции, возникших в начале XIX века. Но появился и новый злодей — Орден иллюминатов, тайное общество, основанное на принципах гуманистического рационализма эксцентричным баварским профессором права в 1776 году. В отличие от безобидных масонов, иллюминаты действовали как настоящий культ, навязывая своим членам тайные обряды и запрещая общение с внешним миром. Хотя группа прекратила свое существование менее чем через десять лет, а на пике своего развития насчитывала всего несколько тысяч членов, она остается объектом непреходящей одержимости конспирологов — в том числе писателя Дэна Брауна, который поместил зловещий заговор псевдоиллюминатов с целью уничтожения Ватикана в центр сюжета своей книги 2000 года «Ангелы и демоны».

Еще до Французской революции маркиз де Люше предупреждал Европу, что иллюминаты стремятся «править миром». Позже, в 1797 году, шотландский конспиролог Джон Робисон писал, что Орден иллюминатов был создан «с единственной целью — искоренить все религиозные институты и свергнуть все существующие правительства Европы». Год спустя Огюстен Баррюэль отвел иллюминатам главную роль в своем четырехтомном труде «Мемуары к истории якобинства», в котором утверждал, что Французская революция стала результатом «тройного заговора» масонов, иллюминатов и антихристиан, стремившихся достичь «низвержения алтаря, разрушения престола и распада всякого гражданского общества». В его список заговорщиков вошли многие величайшие умы Просвещения, включая Вольтера, которого Баррюэль представлял истинным архитектором Французской революции.

Предвосхищая паранойю вокруг «Нового мирового порядка», характерную для Общества Джона Бёрча и других конспирологических групп XX века, Баррюэль предупреждал о безбожной всемирной республике, которая будет построена на руинах Ватикана и королевских дворцов. Через несколько лет эти мрачные фантазии были целиком переняты антисемитами (которые в своей пропаганде просто заменили «иллюминатов» на «евреев») и стали доминирующей темой антисемитской литературы XIX и XX веков — включая «Протоколы сионских мудрецов», чье колоссальное влияние на современную конспирологию будет подробно рассмотрено во второй главе.

В XX веке конспирология стала вдохновляющим кредо на обоих полюсах политического спектра Европы.

На крайне правом фланге фашисты идеализировали концепцию однопартийного государства, проникнутого единой коллективной культурной идентичностью, и разворачивали кровожадные пропагандистские кампании против любой группы, которую обвиняли в препятствовании этой монолитной повестке. Адольф Гитлер довел этот взгляд до абсолютного экстремума, построив всю свою политическую философию на бредовом страхе перед тем, что евреи замышляют уничтожить не только арийскую нацию, но и все человечество. «Если еврей с помощью своего марксистского вероучения одержит победу над народами мира, его корона станет похоронным венком для всего человечества, и наша планета, как и миллионы лет назад, снова будет носиться в эфире, лишенная человеческой жизни», — писал он в «Майн кампф». «И потому сегодня я верю, что мои действия согласуются с волей Всемогущего Творца. Защищаясь от еврея, я борюсь за дело Господне».

Однако конспирология пустила глубокие корни и на крайне левом фланге — подпитываемая как советской пропагандой о Соединенных Штатах, так и самой сутью радикальной левой идеологии, которая представляет капиталистов коварными паразитами, стремящимися обобрать пролетариат, присвоив результаты его труда. Или, как сформулировал сам Маркс в «Капитале»: «В пределах капиталистической системы все методы повышения общественной производительности труда осуществляются за счет индивидуального рабочего; все средства развития производства претерпевают диалектическое превращение, становясь средствами господства над производителем и его эксплуатации; они уродуют рабочего, превращая его в обрубок человека». (Этот аспект марксизма помогает объяснить, почему бывшие леворадикалы так легко переходят к другим воинствующим доктринам, таким как фашизм, исламизм или — как в случае с редактором ВорлдНэтДэйли Джозефом Фарахом, чей портрет представлен далее в этой книге, — ультрапопулистский консерватизм. Вопреки усыпляющему жаргону о гегелевской диалектике и тому подобном, истинная притягательность марксизма для этих идеологов кроется в его фундаментально конспирологическом видении общества.)

В Соединенных Штатах, где ни марксизм, ни фашизм так и не стали по-настоящему массовыми движениями, конспирология развивалась по иному, более сложному сценарию, истоки которого восходят к трем переплетенным между собой факторам влияния.

Первым была американская религиозная традиция апокалиптического милленаризма — тема, которая более подробно рассматривается в главе 4 в контексте христианских консервативных теорий заговора вокруг Барака Обамы. Эта традиция восходит к охоте на ведьм в Новой Англии и ранним пуританам, «высматривавшим Зверя» и отождествлявшим семиглавого зверя из 13-й главы Откровения Иоанна Богослова сначала с Католической церковью, а позже — с Британской империей. Многие американские конспирологи строили свою популярность на этом навеянном Откровением видении Конца времен, распределяя роли Лжепророка, Антихриста и Сатаны между папством, Сионскими мудрецами, СССР, нацистской Германией, светским гуманизмом, «Новым мировым порядком» или неоконсерватизмом. Организация Объединенных Наций, которую остальной цивилизованный мир склонен считать в целом благонамеренной (пусть и не слишком эффективной) организацией, является особенно популярной мишенью: в серии романов-бестселлеров «Оставленные», описывающих Землю в муках Восхищения Церкви, фигура Антихриста предстает в образе генерального секретаря ООН Николае Карпати (так названного, как сострил публицист Чарльз Пирс, «потому что авторы просто не додумались назвать его Злодеем Дж. Трансильванией»). Согласно этому видению, политическая битва за Америку — это на самом деле битва за сам космос, в которой конспирологи отводят себе роль просветленных пророков.

Вторым по значимости фактором влияния на американский конспирологизм является уникальная политическая культура страны. С самых ранних этапов истории страны (фактически еще до того, как она стала государством) американцы видели в США землю экономической и политической свободы — место, где стойкие, независимые йомены могли пробивать себе дорогу в жизни без особой помощи от правительства и не обременяя себя связями с соседями. Это сильное, независимое отношение распространилось и на сферу философии: рожденная в эпоху Просвещения с его упором на индивидуальный разум, не скованный авторитетами, Америка породила яркую культуру доморощенных изобретателей и ученых. Время показало, что она также оказалась более гостеприимной, чем европейские страны, к интеллектуальным аутсайдерам — чудакам, диссидентам, еретикам, неугомонным автодидактам и скептикам, то есть к людям, которых сегодня мы назвали бы просто «чудаками».

Однако это мировоззрение само посеяло семена своего разрушения. Ничем не сдерживаемый американский капитализм XIX века привел к концентрации экономической мощи в руках горстки банков и конгломератов, чьи злоупотребления породили ответную популистскую реакцию, что, в свою очередь, подтолкнуло государство к созданию навязчивой системы регулирования. Тем временем на международной арене Америка стала последним оплотом защиты свободы перед лицом советской угрозы — эта кампания в конечном счете увенчалась успехом, но лишь благодаря усилению того, что Дуайт Эйзенхауэр назвал «военно-промышленным комплексом». В совокупности это привело к тому, что в стране идеалы свободы вошли в противоречие с реальностью, где власть сосредоточилась в руках гигантских безликих корпоративных и государственных структур, само существование которых казалось зловещим вызовом открытому характеру ранней Америки.

Третьим важнейшим фактором, повлиявшим на развитие американской конспирологии, стали технологии. В первой половине и середине XX века американцы столкнулись с целым рядом новых мощных машин и технологий — от средств массовой информации и инвазивной медицинской визуализации до космических полетов и ядерной энергетики, которые находились под контролем нового класса зловещих технократов. Благодаря колоссальному богатству Америки в послевоенные годы темпы прогресса здесь были гораздо выше, чем в других развитых странах. И хотя новые технологии улучшили материальную жизнь большинства американцев, они также усилили их зависимость от правительства и крупных корпораций, тем самым расширив почву для массовой паранойи.

Именно из этого тройственного сплава — религиозного апокалиптизма, политического популизма и стремительного технологического прогресса — и возник уникальный американский тип конспирологии. Я называю получившуюся смесь «конспирологией блок-схем» — поскольку ее характерной чертой является представление о сложной организационной структуре, которая связывает все центры силы Америки, от медиакомпаний и производителей лекарств до ЦРУ, с единым, всё контролирующим светским Антихристом.

Популизм и паранойя: как политика сформировала американскую конспирологию

От популистского движения конца XIX века до Ку-клукс-клана, от противодействия «Новому курсу» Рузвельта до маккартизма, движения ополчения, Росса Перо, фильмов Майкла Мура и риторики «красных штатов» Сары Пэйлин, Гленна Бека и Лу Доббса — американская конспирология неизменно отражала одну и ту же политическую тему: некая клика политических элит Восточного и Западного побережий, интеллектуалов из Лиги плюща, «банкиров» (что иногда, хотя и не всегда, служит кодовым обозначением евреев) и корпоративных олигополистов плетет заговор с целью предать простых, тяжело трудящихся рабочих страны. Как напомнил мне шестнадцатилетний «трусер» из Миннесоты, которого я слышал яростно обличающим в Нью-Йорке «тираническое правительство и их репрессивный режим банкиров, подставных лиц и марионеток» и «воров, которые забирают наши с трудом заработанные деньги и отправляют их иностранцам», большая часть современного конспирологического мышления и даже его терминология остаются неизменными со времен джексоновского движения начала XIX века.

Если рассматривать конспирологию как коллективный недуг, то Соединенные Штаты заразились им при рождении: британское колониальное правление при короле Георге III действительно было устроено так, чтобы держать американцев в состоянии вечного подчинения и грабить плоды их труда. Со временем возмущение этим фактом переросло в глубокое недоверие к государственной власти в целом. «Общество в любом своем состоянии есть благо, — писал Томас Пейн в «Здравом смысле». — Правительство же даже в лучшем своем состоянии есть лишь неизбежное зло, а в худшем — зло невыносимое... Правительство, как и одежда, есть свидетельство утраченной невинности; королевские дворцы построены на развалинах райских беседок».

Резкие циклы подъемов и спадов молодой, стремительно индустриализирующейся, гиперкапиталистической экономики Америки открывали перед конспирологами массу возможностей для роста — но со специфическим колоритом Нового Света. Авторы «Протоколов» и конспирологических трактатов, появившихся после Французской революции, были реакционерами, призывавшими к возвращению к доиндустриальной, докапиталистической христианской утопии под властью милостивых наследственных королей. В Соединенных Штатах все было наоборот: американские теоретики заговора позиционировали себя как защитников революции, стоящих на страже своих благородных ценностей от отката к монархической тирании.

«Значительная часть как силы, так и слабости нашего национального существования заключается в том, что американцы не слишком покорно сносят жизненные невзгоды, — писал историк Ричард Хофштадтер в 1955 году. — Мы вечно и неустанно боремся с ними... будь то сила, представленная „золотыми жуками“, католической церковью, крупным бизнесом, коррумпированными политиками, алкогольным лобби и салунами или же Коммунистической партией; и это зло нужно не просто ограничить, сдерживать и контролировать, а вырвать с корнем как можно скорее».

В своей ставшей классикой и получившей Пулитцеровскую премию книге «Эпоха реформ», а также в знаменитом эссе «Параноидальный стиль в американской политике» Хофштадтер проследил корни маккартистской конспирологии, свидетелем которой он был в свою эпоху, до джефферсонианцев и федералистов XVIII века, которые обвиняли друг друга в стремлении восстановить монархию или подорвать христианский характер Америки. Последняя тема сохранялась на протяжении всего XIX века — особенно в отношении католиков, чья вымышленная роль «пятой колонны», управляемой из Ватикана, способствовала созданию Ордена Звездно-полосатого знамени (партии «Ничего не знаю»), а также нескольких недолго просуществовавших антииммигрантских политических партий. Ку-клукс-клан, хотя и остался в памяти историков прежде всего благодаря своим насильственным кампаниям против чернокожих, также распространял антикатолическую пропаганду, включая теорию о том, что католические церкви Вашингтона (округ Колумбия) были секретными военными базами, откуда хлынут полчища папистов, чтобы провозгласить папу римского президентом Америки. Даже в середине XX века нередко можно было услышать утверждения вроде тех, что высказал один протестантский пропагандист: «Иезуиты бродят по всем уголкам Соединенных Штатов под любым возможным прикрытием исключительно для того, чтобы... распространять папизм».

Теории заговора, основанные на тайных обществах, также нашли сторонников в Америке XIX века. После таинственного исчезновения в 1826 году недовольного масона из Батавии, штат Нью-Йорк, противники масонства создали партию одной темы, которая сумела завоевать два губернаторских поста в штатах, прежде чем прекратить свое существование. Благодаря проникновению в Штаты идей двух влиятельных (и ядовито антисемитских) английских параноиков, Несты Вебстер и Эдит Старр Миллер, конспирология против иллюминатов также пользовалась эпизодической популярностью. Некоторые федералисты даже обвиняли демократов-республиканцев в том, что те находятся под властью иллюминатов — довольно поразительное заявление, учитывая, что ни один из лидеров иллюминатов, насколько известно, никогда не пересекал Атлантику.

Наиболее глубокое проявление конспирологии в Америке XIX века произошло благодаря популистскому движению, которое достигло своего апогея после обвала цен на продовольствие, сырье и землю в 1890-х годах. По мере снижения доходов фермеров многие сельские жители (не без некоторых оснований) винили в своих бедах индустриализацию, иммиграцию, финансовые спекуляции, корпоративные конгломераты и рост городских партийных машин. Их видение Америки было наглядно отражено на знаменитом рисунке осьминога, щупальца которого обвивают всех рабочих и все отрасли промышленности страны — этот образ впоследствии стал неизменной основой антисемитской паранойи (правда, с зоологическими вариациями: если во многих изданиях «Протоколов» сохранялось изображение осьминога, то в британском издании еврей представал в виде змеи, а во французском — паука).

Подобные представления в итоге привели к широкому убеждению, что американские фермеры-йомены ведут экзистенциальную войну с банкирами, владельцами железных дорог, горнорудными магнатами и прочими коварными искушенными горожанами. Как говорилось в одном из манифестов, распространявшихся Популистской партией: «В конфликте, который ведется сегодня в нашей стране, есть лишь две стороны. На одной стороне — союзные полчища монополий, финансовая власть, великие тресты и железнодорожные корпорации, стремящиеся к принятию законов, которые принесут пользу им и разорят народ. На другой стороне — фермеры, рабочие, торговцы и все остальные, кто создает богатство и несет бремя налогообложения. Первая сторона представляет богатые и влиятельные классы, которые хотят контролировать правительство, чтобы грабить народ. Вторая представляет сам народ, борющийся за равенство перед законом и права человека. Между ними нет среднего пути».

Не менее мрачное видение общественного раскола предстало в бестселлере 1890 года «Колонна Цезаря» — романе Игнатиуса Доннелли, неисправимого чудака и теоретика заговора, который впоследствии составил преамбулу к программе Популистской партии. Предвосхищая более влиятельную классику научно-фантастического жанра, такую как роман «Мы» Евгения Замятина (более подробно обсуждаемый далее в этой главе), «О дивный новый мир» и «1984», мрачное и пугающее произведение Доннелли изображает антиутопическую Америку, находящуюся во власти деспотического синдиката, известного просто как Олигархия.

Это произведение поражает при чтении в эпоху после 11 сентября: будучи написанным 120 лет назад, оно в точности воспроизводит сегодняшнюю одержимость «правдоискателей» секретными заговорами и оружием, апокалиптическим государственным терроризмом, массовым истреблением мирного населения, чистейшим злом и смертью, несущейся с воздуха:

«Олигархия располагает огромным флотом в несколько тысяч [дирижаблей], обшитых алюминием — этим легким, но прочным металлом; в простонародье их называют «Демонами». Пролетая над вражескими силами, они сбрасывают в самую их гущу огромные бомбы, начиненные смертоноснейшей взрывчаткой вперемешку с пулями; и там, где одна из них падает на землю, образуется нечто похожее на кратер потухшего вулкана, а вокруг во всех направлениях лежат скошенные ряды мертвецов. Но это еще не все. Несколько лет назад французский химик открыл ужасное вещество, тончайший яд, который, попадая на землю, будучи тяжелее воздуха и в то же время способным расширяться, катится, „подобно медленно расползающемуся чернильному пятну“, неуклонно по земле во всех направлениях, неся мгновенную смерть тем, кто его вдыхает. Француз продал секрет его приготовления Олигархии за огромную сумму, но недолго радовался своему неправедно нажитому богатству. На следующий день его нашли мертвым в постели — он отравился воздухом от нескольких капель собственного изобретения; как предполагают, его убило правительство, дабы навсегда сохранить за собой исключительную монополию на это ужасное орудие истребления».

В атмосфере, накаленной подобными параноидальными грезами, было неизбежно, что антисемитизм — европейская патология, которая прежде в Америке проявлялась сравнительно мягко, — укоренится в популистском вероучении. (Русские евреи, которых обвиняли в том, что они являются агентами большевизма, считались подозрительными вдвойне.) Полномасштабная юдофобия оставалась неотъемлемой частью американской политической жизни вплоть до 1940-х годов, находя особенно яркое выражение в фашистских марширующих группировках вроде Германо-американского союза и Серебряного легиона Америки, а также в общенациональных радиопередачах отца Чарльза Кофлина — сторонника нацистов, который винил евреев как в Великой депрессии, так и в Русской революции. Подобно отдельным антисемитам, которые до сих пор всплывают в современных конспирологических движениях, Кофлин порой облекал свою ненависть в форму точечных нападок на Ротшильдов, обвиняя их в том, что они «вновь внедрили в современную капиталистическую жизнь языческий принцип взимания процентов... Ужасное, ненавистное слово, пишущееся по буквам как „В-О-Й-Н-А“, было секретом их успеха». В 1941 году не кто иной, как национальный герой Америки Чарльз Линдберг публично возложил вину за военную лихорадку в США на «британцев, евреев и администрацию Рузвельта» и выразил тревогу по поводу «значительного владения со стороны евреев и их влияния на наш кинематограф, нашу прессу, наше радио и наше правительство». (Когда Соединенные Штаты все-таки вступили в войну, многие конспирологи переключили свое внимание на самого ФДР, который, как считалось, намеренно спланировал или способствовал нападению японцев на Пёрл-Харбор. Как будет описано далее в этой книге, это убеждение прочно закрепилось в мифологии «правдоискателей» как предтеча терактов 11 сентября, осуществленная под «чужим флагом».)

К великой чести американцев, военная антисемитская пропаганда так и не привела их страну к тому варварству, которое поразило европейцев после публикации ^{«Протоколов»}. На протяжении конца XIX и начала XX веков американские популисты шумно ворчали на евреев и их мнимые махинации, но по большому счету ворчанием все и ограничилось: в Соединенных Штатах никогда не было ни одного антисемитского погрома.1

После Второй мировой войны антисемитизм был окончательно дискредитирован как массовое убеждение среднего класса в Соединенных Штатах. И главной мишенью американских конспирологов стал коммунист, а не еврей. «Как мы можем объяснить наше нынешнее положение, если не поверим, что высокопоставленные лица в этом правительстве сговариваются обречь нас на катастрофу?» — громил сенатор Джозеф Маккарти в Сенате США в своей знаменитой речи от 14 июня 1951 года. «Это должно быть результатом великого заговора, заговора такого масштаба, который затмевает любое подобное предприятие в истории человечества. Заговора столь черного бесчестия, что, когда он наконец будет разоблачен, его участники навеки заслужат проклятия всех честных людей».

Карьера Маккарти была недолгой: всего за несколько лет его ждал крах — политический позор, алкоголизм и ранняя смерть. Но его влияние на американскую политику было колоссальным. Своей театральностью и обвинениями он превратил популистскую конспирологию в мощную силу внутри консервативной политики — то, чего ни одному политику не удавалось сделать на протяжении нескольких поколений. «Он был первым бунтарем консерваторов», — писал Сэм Таненхаус в своей книге 2009 года «Смерть консерватизма». «Его лозунг о „20 годах измены“ опирался на сдерживаемые страсти правых, изоляционистов из движения „Америка прежде всего“, мелких предпринимателей, католических организаций». (Хотя не стоит упускать из виду и рациональное зерно в его утверждениях: несмотря на лживость сфабрикованных им обвинений, в правительстве США действительно были коммунистические агенты, что подтвердилось последующими разоблачениями.) Это бунтарское пламя приутихнет в конце двадцатого века. Но, подобно дежурному огоньку в газовой духовке американской политики, оно никогда не гасло полностью. Спустя пятьдесят лет, подпитываемые горючим в виде Барака Обамы, дебатов о реформе здравоохранения, глубокой рецессии и войны с террором, консервативные бунтари с ревом вернулись к жизни в лице Бертеров, Движения чаепития и одержимой гневом блогосферы.

Однако у Маккарти были помощники. Если сам он был для бунтарей Иисусом-мучеником, то отставной производитель сладостей по имени Роберт Уэлч стал их апостолом Павлом.

В декабре 1958 года, через год после смерти Маккарти, Уэлч пригласил одиннадцать своих единомышленников на двухдневную встречу в Индианаполисе, где изложил свое видение новой организации, которая должна была остановить сползание мира во «тьму, рабство и террор». В течение двух лет численность группы приблизилась к ста тысячам американцев, большинство из которых были типичными жителями пригородов, которые в противном случае проводили бы вечера в бридж-клубах и боулинг-лигах. Уэлч назвал свою группу в честь Джона Бёрча, баптистского миссионера, убитого китайскими коммунистами в августе 1945 года, — человека, которого многие считали первой американской жертвой холодной войны.

Справедливости ради по отношению к Уэлчу и его Обществу Джона Бёрча (которое существует и сегодня, пусть и в усеченном виде), коммунистическая угроза в конце 1950-х годов была вполне реальной, и Советский Союз действительно стремился завоевать мир своей тоталитарной идеологией. Но, как и в случае с Маккарти, страх перерос в параноидальные галлюцинации. «Этот спрут настолько велик, что его щупальца простираются теперь во все законодательные залы, на все собрания профсоюзов, на большинство религиозных собраний и почти во все школы всего мира», — писал Уэлч в «Голубой книге Общества Джона Бёрча» — издании, которое вручалось каждому новому члену Общества. «У него есть центральная нервная система, которая способна заставить его щупальца в профсоюзах Боливии, фермерских кооперативах Саскачевана, на съездах социал-демократов Западной Германии и в аудиториях Йельской школы права одновременно втягиваться или вытягиваться вперед. Она может заставить все эти ползучие щупальца поворачивать либо вправо, либо влево, либо заставлять определенный их процент поворачивать вправо, в то время как другие одновременно поворачивают влево — в соответствии с замыслами центрального мозга в Москве или Усть-Каменогорске».

Спустя более двух десятилетий после распада Советского Союза большая часть материалов в «Голубой книге» Уэлча читается как устаревшая пропаганда времен холодной войны — как ностальгическое путешествие в эпоху, когда такие группы, как «Комитет по расследованию коммунистического влияния в Вассар-колледже» и «Женщины против профсоюзного бандитизма», еще вели активную деятельность. Тем не менее целые фрагменты из нее можно было бы легко скопировать и вставить в современные конспирологические трактаты или использовать слово в слово в качестве тезисов Гленна Бека, и они ни в коей мере не показались бы неуместными. Мультилатерализм, например, обличается в книге Уэлча как заговор с целью «вызвать постепенную сдачу американского суверенитета, пядь за пядью, шаг за шагом, различным международным организациям, среди которых Организация Объединенных Наций является выдающимся, но далеко не единственным примером... пока в один прекрасный день мы постепенно не осознаем, что уже стали просто частью всемирного правительства».

Со временем взгляды Уэлча становились все более причудливыми. Например, он обвинил Милтона, брата Дуайта Эйзенхауэра, в том, что тот был тайным коммунистическим куратором президента, и пришел к убеждению, что сам коммунизм — всего лишь ширма для еще более зловещего Главного Заговора с участием Ротшильдов, Рокфеллеров, Бильдербергского клуба и (разумеется) иллюминатов. Но к тому времени правая конспирология уже заняла прочное место в респектабельном гражданском обществе среднего класса — значительное достижение для бунтарей в эпоху, когда кабельное телевидение и дерегулированное разговорное радио еще не открыли эфир для политических радикалов.

В 1950-е годы параноидальный стиль, описанный Хофштадтером, был наиболее очевиден на правом фланге американского политического спектра — как совместное проявление истерии холодной войны, традиционного страха американцев перед «большим правительством» и затянувшегося консервативного протеста против масштабного расширения полномочий Вашингтона, которое началось с поправки о подоходном налоге 1913 года и достигло своего пика при Новом курсе ФДР. Главным объектом внимания конспирологов был советский коммунизм, хотя некоторые правые группы, такие как Общество Джона Бёрча, находили новаторские способы привить к нему старые крестовые походы против масонов, иллюминатов и «международных банкиров».

Все изменилось в считаные секунды 22 ноября 1963 года. Убийство Джона Ф. Кеннеди, по лаконичному определению писателя Томаса Пауэрса, стало, вероятно, «величайшим единичным травмирующим событием», которое когда-либо переживала Америка. В первые месяцы после убийства более миллиона американцев почувствовали потребность написать Жаклин Кеннеди письма с соболезнованиями. «Двадцать шесть лет спасения от Гитлера, взросление в Китае в военное время, бегство от коммунизма, наблюдение за тщетной борьбой моего отца с раком, гибель моей соседки по комнате в автокатастрофе — все это я считала достаточной подготовкой к некоторым горьким моментам жизни, — писала автор одного из таких писем по имени Габриэле Гидион. — Но НИКОГДА до прошлой пятницы я не испытывала столь отчаянного чувства утраты и одиночества».

Это мгновение также стало самым изученным нерелигиозным событием в истории человечества. По одной из оценок, сделанных в начале 1990-х годов, об этом убийстве было написано две тысячи книг. И по сей день на книжных полках продолжают появляться новинки, включая, что самое поразительное, увесистый 1648-страничный фолиант от бывшего прокурора Винсента Буглиози, работа над которым заняла более двух десятилетий. Как писал Джеймс Пиресон в своей книге 2007 года «Камелот и культурная революция»: «Как убийство Джона Ф. Кеннеди разрушило американский либерализм», непреходящая одержимость американцев этим событием, их размышления о том, как могла бы повернуться история, выживи Кеннеди, и ошеломляющее разнообразие теорий, выдвинутых для объяснения этого убийства, — все это доказывает, что «поколение, пережившее трагедию, так и не смогло до конца ее переварить».

Учитывая, что убийца Кеннеди был марксистом и ярым сторонником Фиделя Кастро, можно было бы ожидать, что гибель президента вызовет обратную реакцию против социализма и левых сил в целом. Но, как отмечает Пиресон, произошло прямо противоположное: «После убийства левые идеи и революционные лидеры — прежде всего Маркс, Ленин, Мао и Кастро — пользовались в Соединенных Штатах большей популярностью, чем в любой другой период нашей истории... Ирония новейшей истории заключается в том, что многие из тех молодых людей, которые в 1963 году, потрясенные горем, шествовали мимо гроба президента, всего несколько лет спустя, став политическими активистами, приняли именно те доктрины, которые толкнули Освальда на его убийство».

Фактически, многие американские левые справлялись с эмоциональной болью от убийства Кеннеди — усугубленной убийствами Мартина Лютера Кинга и Роберта Кеннеди пять лет спустя, — убеждая себя, что в каком-то вселенском смысле виноват был вовсе не их единомышленник, а скорее некий фундаментальный порок самих Соединенных Штатов. Редакционная коллегия New York Times, к примеру, писала о «стыде, который должна нести вся Америка за дух безумия и ненависти, сразивший президента Джона Ф. Кеннеди». Согласно этому ходу мыслей, Освальд, хотя номинально и считался коммунистом, каким-то образом выражал дух слепой нетерпимости, насилия и ненависти к переменам, который обычно питали реакционные правые. Окружной прокурор Нового Орлеана Джим Гаррисон, например, заявил, что «Освальду была бы ближе «Майн кампф», чем «Капитал»».

Да и был ли вообще Освальд убийцей? От представления о том, что этот человек был духовным воплощением консервативных сил, ополчившихся на либерализм, оставался лишь один короткий шаг до идеи, что убийство стало финальным актом заговора, состряпанного ЦРУ, крупным бизнесом, американскими военными или воинственно настроенными кубинскими эмигрантами, — «попыткой государственного переворота силами политической реакции, расизма и безудержного милитаризма», по выражению одного марксиста, чьи слова приводила New York Times. И когда пять лет спустя были убиты Роберт Кеннеди и Мартин Лютер Кинг, радикализировавшиеся левые посмотрели на эти события через ту же искажающую призму: оба убийства породили собственную сложную конспирологическую мифологию — как и покушение на Джорджа Уоллеса в 1972 году, и убийство лидера чикагских «Черных пантер» Фреда Хэмптона в 1969 году. Многие американцы поверили, что все эти события были приведены в движение одной и той же группой людей. Как писал Аллард Ловенштейн в классической конспирологической антологии 1976 года «Власть под прицелом» (одним из редакторов которой выступил Сид Блюменталь, в будущем советник Билла Клинтона): «Последние три президентские кампании были сорваны пулями. Если где-то существуют группы и организации, которые прервали избирательный процесс в политических целях — и могут сделать это снова, — то все мы, возможно, лишь персонажи какой-то шарады».

Естественно, предполагалось, что эти же кровожадные заговорщики обладают достаточным могуществом, чтобы замести следы: точно так же, как отчет Комиссии 11 сентября был отвергнут Трусерами как коррумпированная попытка скрыть правду, отчет Комиссии Уоррена подвергся резкому осуждению сразу после его публикации в 1964 году. По оценке Буглиози, в 95 процентах книг об убийстве Кеннеди, вышедших с момента его смерти, утверждается наличие той или иной формы заговора с целью убийства президента. Большинство из них также предполагали существование второго заговора — с целью скрыть первый.

Именно благодаря этому второму вымышленному заговору — не меньше, чем первому, — в 1960-х годах в Америке начался бум конспирологии. Ведь одно дело — предполагать, что у Освальда были сообщники при убийстве Кеннеди: к такому выводу пришел даже Специальный комитет Палаты представителей США по убийствам (основываясь главным образом на сомнительном анализе полицейской аудиозаписи, из которой следовало, что соучастник стрелял из-за травянистого холма). Но совсем другое дело — утверждать, будто некоторые из самых влиятельных и заслуженных деятелей Америки вступили в сговор, чтобы замять это эпохальное преступление. Согласно этой теории, как пишет Буглиози, «такие выдающиеся американцы, как председатель Верховного суда Эрл Уоррен, сенаторы Джон Шерман Купер и Ричард Б. Рассел, члены Палаты представителей Джеральд Форд и Хейл Боггс, бывший директор ЦРУ Аллен Даллес и бывший президент Всемирного банка Джон Макклой... а также главный советник Комиссии Дж. Ли Рэнкин, бывший генеральный солиситор США, и 14 видных членов Американской ассоциации юристов... люди с безупречной честью и репутацией, собрались в каком-то прокуренном кабинете и все как один согласились, бог весть по какой причине, совершить самый бесчестный поступок, какой только можно себе представить, — спустить [убийцам] с рук убийство президента Соединенных Штатов. И при этом не только рискнуть разрушить все, ради чего они трудились, — свою репутацию и наследие, оставленное семьям, — но и подставить себя под уголовное преследование за соучастие в убийстве».

В таком изложении это выглядит нелепо. И все же миллионы американцев поверили в это — главным образом по той простой причине, что мысль о том, что экстремист-одиночка может в одиночку низвергнуть самого могущественного человека в мире и изменить облик геополитики холодной войны, была попросту слишком ошеломляющей, чтобы ее принять. Кроме того, как и практически во всех теориях заговора, в аргументах скептиков крылось зерно истины: стрельба, приписываемая Освальду, действительно требовала фантастической меткости — пусть даже, строго говоря, это и не было невозможным. Теория «одной пули», выдвинутая Комиссией Уоррена (согласно которой одна пуля из винтовки Освальда, совершив ряд последовательных отклонений от траектории, нанесла все разнообразные ранения губернатору Техаса Джону Конналли, в дополнение к несмертельным ранениям Кеннеди), тоже выглядит странно. Обе эти аномалии объясняют, почему опросы простых американцев, проводившиеся начиная с 1960-х годов, показывали, что около двух третей респондентов считают убийство «частью более широкого заговора».

Невозможно переоценить то влияние, которое наследие убийства Кеннеди оказало на формирование процветающих и разнообразных конспирологических субкультур последующих десятилетий: если уж правительственные чиновники не собирались говорить правду о чем-то столь важном, как гибель Кеннеди, то о чем они не стали бы лгать?

Конспирология вокруг убийства Кеннеди, в отличие от многих ее исторических предшественниц, не была феноменом толпы: она глубоко проникла в круги образованного класса Запада. В 1964 году, например, не кто иной, как прославленный философ и логик Бертран Рассел, радикализировавшийся за годы яростной критики ядерного оружия и политики США в Юго-Восточной Азии, опубликовал статью ^{«16 вопросов об убийстве»}, в которой задавал следующие вопросы:

1. Почему все члены Комиссии Уоррена были тесно связаны с правительством США?

2. Если, как нам говорят, Ли Харви Освальд был убийцей-одиночкой, то при чем здесь национальная безопасность?

3. Если правительство так уверено в своей правоте, почему все расследования проводились в строжайшей тайне?

4. Почему Комиссия Уоррена не создала специальную группу для выяснения вопроса о том, кто убил президента Джона Ф. Кеннеди?

5. Почему так много либералов переложили собственную ответственность на Комиссию, обстоятельства работы которой они отказываются исследовать?

6. Почему власти следили за множеством людей как за потенциальными убийцами, но не заметили, как Освальд вошел в здание книгохранилища, неся при себе винтовку длиной более трех футов?

7. Почему маршрут президента был изменен в последнюю минуту так, что пролегал мимо места работы Освальда?

8. Почему медицинские свидетельства, касающиеся смерти президента, были изменены до неузнаваемости?

9. Каковы доказательства в подтверждение версии о том, что в президента стреляли сзади?

10. Почему ФБР отказалось опубликовать то, что могло бы стать самым надежным доказательством во всем деле [снимки автомобиля Кеннеди, сделанные непосредственно перед выстрелами и во время них]?

11. Как вышло, что миллионы людей были введены в заблуждение откровенными фальшивками в прессе [поддельными фотографиями орудия убийства]?

12. Почему результаты парафиновой пробы [на лице и руках Освальда] были изменены перед тем, как о них объявили власти?

13. Почему единственное описание убийцы [патрульного] Типпита было намеренно исключено полицией из показаний единственного очевидца?

14. Почему описание Освальда в связи с убийством патрульного Типпита было передано по радио полиции Далласа в 12:43 22 ноября, тогда как в Типпита выстрелили только в 13:06?

15. Как Эрл Уоррен мог предсказать, что показания [жены Освальда] Марины будут диаметрально противоположны тому, что она утверждала ранее?

16. Как окружной прокурор с таким огромным опытом, как у [Генри] Уэйда, объясняет все те поразительные изменения в уликах и показаниях, о которых он заявлял в ходе дела Освальда?

Конспирология Рассела вокруг убийства Кеннеди отражала многие из широких интеллектуальных течений, набравших силу в 1960-х годах, — антиамериканизм, подогреваемый войной во Вьетнаме, недоверие к правительству и слияние академических кругов с левым активизмом. Но она также отражает важную тенденцию иллюзорного мышления, которая неизменно заявляет о себе после гибели2 знаменитостей и национальных лидеров — особенно тех, кто, подобно убитому американскому президенту, рисовался в общественном воображении как квазибожественное воплощение некой грандиозной идеи. «Существует инстинктивное представление о том, что король не может пасть от руки крестьянина, — пишет Буглиози. — Многим американцам было трудно примириться с тем, что президент Кеннеди, самый могущественный человек в свободном мире — тот, кто в их представлении занимал положение, подобное королевскому, — мог быть уничтожен за считаные секунды кем-то, кого они считали полным ничтожеством».

Этот же психологический рефлекс лежит в основе большинства теорий заговора, связанных с публичными фигурами, — даже теми склонными к саморазрушению знаменитостями, чьи обстоятельства смерти абсолютно очевидны. Что-то в человеческом разуме бунтует против мысли о том, что известные люди могут погибнуть от рук убийц-одиночек, в результате несчастного случая, передозировки или самоубийства.

Конечно же, в смерти принцессы Дианы никак нельзя было винить пьяного шофера, который врезал «Мерседес» Доди Файеда в бетонную колонну; это злодеяние наверняка было организовано МИ-6, чтобы не позволить народной принцессе выйти замуж за мусульманина. Лидер группы Nirvana Курт Кобейн, глотавший таблетки кумир гранжа для целого поколения меломанов, не мог умереть от выстрела в голову из дробовика, совершенного им самим, — его наверняка убила ревнивая, подобная Бруту Кортни Лав. Мэрилин Монро не могла умереть от отравления барбитуратами — ее наверняка убили Роберт Кеннеди и ЦРУ. Сенатор США Пол Уэллстоун не мог погибнуть в случайной авиакатастрофе 2002 года: несколько известных Трусеров написали эссе, в которых утверждается, что правительство США убило его (согласно одной из теорий, с помощью «оружия электромагнитного импульса»), чтобы продвинуть свою правую повестку. Смерть Майкла Джексона в июне 2009 года вызвала похожие теории: его сестра Ла Тойя заявила журналистам: «Я верю, что Майкла убили, я чувствовала это с самого начала. В этом замешан не один человек, это был целый заговор людей». Что касается Ясира Арафата, то само собой разумеется, что палестинские лидеры отвергают мысль о том, что его смерть в 2004 году могла быть вызвана естественными медицинскими причинами: на конференции ФАТХ в 2009 году делегаты единогласно постановили, что их бывший лидер каким-то образом был тайно убит Израилем.

(В качестве отступления стоит отметить, что психологическая потребность защитить почитаемую фигуру от унизительности бессмысленной смерти также часто служит для того, чтобы убедить последователей, будто павший кумир вовсе не мертв. На протяжении десятилетий миллионы поклонников Элвиса цеплялись за веру в то, что Король все еще жив и время от времени появляется в магазинах у дома. Стареющие нацисты лелеют надежду, что Гитлер добрался до Латинской Америки, чтобы продолжить борьбу. Отдельная субкультура конспирологов, увлеченных леди Ди, верит, что она инсценировала собственную смерть, чтобы они с Доди могли вернуться к частной жизни, скрытой от посторонних глаз. Даже христианская мифология Дэна Брауна, основанная на представлении о том, что родословная Христа не пресеклась на кресте, а пустила корни во Франции, где она сохраняется и по сей день, в какой-то мере обязана своим существованием этому рефлексу.)

Этот же вид магического мышления применим и к сторонникам теорий заговора вокруг 11 сентября, даже если башни-близнецы были сделаны из стали и бетона, а не из плоти и крови. Эти здания не были обычными постройками. Они были чудом американской инженерной мысли — воплощением богатства, амбиций и величия свободного мира. Видеозаписи их обрушения, которые до сих пор повергают в шок, словно показывают пару олимпийских богов, поставленных на колени. «Мои чувства по отношению ко Всемирному торговому центру и чувства почти всех остальных людей совпали: эти здания стали нашими первыми небоскребами-мучениками», — писал архитектурный критик журнала New Yorker Пол Голдбергер в своей книге 2009 года «Почему важна архитектура». «Если вы сомневаетесь в этом, подумайте о том, как... уличные торговцы по всему Нью-Йорку годами продавали фотографии башен-близнецов после 11 сентября — точно так же, как когда-то продавали портреты Малкольма Икса и Джона Ф. Кеннеди».

Чем больше изучаешь реакцию левых на убийство Кеннеди, тем поразительнее кажется сходство с Движением за истину об 11 сентября: в обоих случаях реальные преступления были совершены радикальными террористами, присягнувшими на верность тоталитарным движениям и явно мотивированными своей ненавистью к Соединенным Штатам и всему, что они собой олицетворяли. И тем не менее оба этих деяния были извращенно переосмыслены в сознании миллионов конспирологов как обвинение в адрес собственного демократического руководства страны.

Пожалуй, мне не следовало удивляться тому, что столь многие из Трусеров, у которых я брал интервью, также оказались заядлыми любителями конспирологических теорий об убийстве Кеннеди — а порой и вовсе причудливым образом переплетали эти две темы. Кен Дженкинс, «дитя цветов» из области залива Сан-Франциско, чей портрет представлен в главе 3, в ходе нашего интервью о Движении за истину об 11 сентября плавно перешел к доказательству того, что убийство Кеннеди было частью более масштабного заговора с участием трех независимых стрелков. Лидер организации «Пилоты за истину об 11 сентября» Роб Бальзамо в нашем интервью предположил, что Кеннеди могли убить из-за его отказа реализовать Операцию «Нортвудс». Во время моего интервью с пенсильванским Трусером Полом Торнсом тот заявил, что теракт 11 сентября был устроен «Израилем и неоконсерваторами», а затем как бы между прочим добавил, что «весь этот мусульманский след — просто история в духе Ли Харви Освальда». Когда я попросил его подробнее рассказать о том, кто убил Кеннеди, он ответил: «Это было сотрудничество множества разных фракций — мафии, ЦРУ, денежных воротил и израильтян».

Дэвид Рэй Гриффин — пожалуй, самый влиятельный из ныне живущих Трусеров — также изобиловал сложными теориями об убийстве Кеннеди. Например, во время нашего трехчасового интервью в его калифорнийском доме на побережье он рассказал мне, что Ли Харви Освальд на самом деле был двумя разными людьми — одного звали «Ли», а другого «Харви», — и оба они с юных лет были подготовленными агентами ЦРУ. Влиятельный калифорнийский конспиролог Майкл Рупперт писал в своем трусерском опусе «Переход через Рубикон», что на его теории об 11 сентября повлияли расследования убийства Кеннеди, а также его «подтвержденное знание того, что убийство брата Джона, Роберта, было операцией ЦРУ». Трусер Джеймс Фетцер из Пасадины, штат Калифорния, опубликовал три книги об убийстве Кеннеди. Его нынешняя теория, изложенная в книге 2000 года «Убийство на Дили-Плаза», гласит, что заговорщики, убившие бывшего президента, не только подделали рентгеновские снимки Кеннеди и смонтировали пленку Запрудера, но и подменили его мозг мозгом другого человека перед вскрытием.

Фактически, смерть Кеннеди служит своего рода универсальной поворотной точкой для конспирологов по всему миру — даже для тех, кто не является американцем. Например, в рамках странного отступления невпопад на тему убийства Кеннеди, вставленного в его речь на Генеральной Ассамблее ООН в 2009 году, ливийский лидер Муаммар Каддафи утверждал, что Джек Руби был «израильтянином», и заявил: «Весь мир должен знать, что Кеннеди хотел расследовать дело о ядерном реакторе израильского демона».

А еще есть Пол Зарембка, профессор марксистской политэкономии шестидесяти с лишним лет в Государственном университете Нью-Йорка в Буффало. В своей широко разошедшейся трусерской антологии 2006 года «Скрытая история 11 сентября» Зарембка приводит вышеупомянутые «16 вопросов об убийстве» Бертрана Рассела — наряду с ^{«Шестнадцатью причинами подвергнуть сомнению официальную версию событий 11 сентября»} Дэвида Рэя Гриффина. Сборник также содержит причудливую 3 статью внештатного автора из Аризоны Джея Колара под названием «Что мы знаем о предполагаемых угонщиках 11 сентября», в которой автор утверждает, что у большинства террористов 11 сентября были «двойники». Об угонщике Зиаде Джаррахе, вызывающем у Колара особый интерес, говорится, что у него было множество двойников — правда, Колар не совсем уверен, сколько именно. В любом случае, он подкрепляет свою теорию о клонированных террористах ЦРУ будничным аргументом о том, что этот трюк был позаимствован из эпохи Кеннеди: «Если бы за события 11 сентября присуждалась „Премия имени Ли Харви Освальда“, она, несомненно, досталась бы Зиаду Джарраху (и его двойнику/двойникам)».

Когда в середине 2009 года я брал интервью у Зарембки в его кабинете в Университете штата Нью-Йорк в Буффало, один из моих первых вопросов касался того, верит ли он в теорию Колара о двойниках.

— Да, верю, — ответил мне Зарембка. — Помните, ведь тот же вопрос с двойниками возник в связи с пребыванием Освальда в Мехико. Вообще-то, я как раз сейчас читаю новую книгу о семействе Бушей — она называется «Семейные секреты» [авторства Расса Бейкера]. И там как раз упоминается этот самый вопрос... Вот, например, такой вопрос: чем занимался [Джордж Г. У.] Буш в день убийства Кеннеди? Если спросить его самого, он не помнит...

Вслед за этим Зарембка обрисовал детальный заговор с участием доверенного лица семьи Бувье, который впоследствии якобы связался с Освальдом, а затем подружился с владельцем Техасского школьного книгохранилища. «Неужели возможно, чтобы человек, столь близко знавший семью Джеки Кеннеди — у которого Джеки сиживала на коленях, будто он был ее родным дядей, — впоследствии оказался вот так связан с делами в Далласе, а нам предлагают верить, что это просто совпадение? Какова вероятность подобного?»

Я не знал, что ответить на этот вопрос. Но уезжал я после этого интервью с одним твердо усвоенным уроком: поскребите любого немолодого Трусера — и под кожей у него почти наверняка обнаружится сторонник теории заговора вокруг убийства Кеннеди.

Люди в черном: как технологии сформировали американскую конспирологию

За пределами русскоязычных литературных кругов имя Евгения Замятина мало кому известно. И это прискорбно, поскольку его роман 1922 года «Мы», возможно, является самым влиятельным произведением в истории жанра научной фантастики. Без романа «Мы» не было бы ни «О дивный новый мир», ни «Гимна», ни «1984». В частности, антиутопический шедевр Джорджа Оруэлла настолько близко следует за романом «Мы», что отдельные его фрагменты граничат с откровенным плагиатом. Оруэлл был более одаренным и доступным для широкого читателя писателем — именно поэтому в словарях появилось прилагательное «оруэлловский», а не «замятинский». Однако именно этот русский писатель первым обрисовал кошмарные последствия применения современных технологий на службе у тоталитарной идеологии. И, что поразительно, сделал он это в те времена, когда Ford Model T еще только сходил с конвейера.

Сюжет романа «Мы» строится вокруг ученого из Единого Государства — тоталитарного общества под управлением облаченного в белые одежды Благодетеля, напоминающего Старшего Брата. Граждане живут в стеклянных домах, и каждое их движение открыто для взоров государственных наблюдателей. Опускать шторы им разрешается только во время занятий любовью, которые могут происходить лишь в одобренные государством дни и с одобренными им же партнерами. Погода контролируется «аккумуляторными башнями». Пища синтезируется из нефти. Музыка ограничена разрешенными государством мелодиями, такими как «Марш Единого Государства» и «Гимн Единого Государства». Сны трактуются как форма душевной болезни — равно как и наличие души. Единственной формой одобряемой литературы являются таблицы чисел. Единственное право человека — это право быть казненным Благодетелем. Государственное кредо (вполне оруэлловское) гласит, что свобода — это несчастье, а рабство — высшая радость. Или, говоря словами Благодетеля: «О чем люди — с самых пеленок — молились, мечтали, тосковали? О том, чтобы кто-нибудь раз навсегда сказал им, что такое счастье, — и потом приковал их к этому счастью на цепь».

По мере развития мелодраматического сюжета романа «Мы» вера главного героя в тоталитарный порядок Благодетеля начинает рушиться: он влюбляется в другую гражданку и вступает с ней в связь в обход установленных государством правил. Он решается выбраться за стены Единого Государства и встречает там вольных дикарей. Со временем у него даже зарождается душа, и он примыкает к заговорщикам, стремящимся разрушить Единое Государство. Они уже находятся на грани успеха, когда Благодетель внезапно приказывает всем гражданам явиться на Великую Операцию — прижигание мозга, излечивающее от фантазии.

Результатом становится армия идеальных граждан-роботов, лишенных способности мыслить самостоятельно. В сцене, словно списанной с любого современного конспирологического сайта, посвященного Новому мировому порядку, Замятин пишет: «Показывается медленная, тяжелая колонна — человек около пятидесяти. «Человек»? Нет, это не то слово. Это не ноги — это какие-то тяжелые, кованые колеса, приводимые в движение невидимым трансмиссионным валом. Это не люди — это какие-то тракторы в человеческом образе».

Роман «Мы» был вдохновлен непосредственным опытом жизни Замятина при Ленине и большевиках. Однако по мере того как в 1920-е и 1930-е годы тоталитарный вирус распространялся в нацистской Германии и в других частях Запада, распространялись и выраженные им опасения. Хотя Оруэлл и Олдос Хаксли писали свои романы в демократической Англии, они разделяли замятинское видение грядущей эпохи, в которой каждый аспект человеческого существования — включая базовую химию наших тел и внутренние механизмы нашего разума — будет подчинен жаждущей власти элите, вооруженной пугающими новыми технологиями.

В западных средних школах романы «1984» и «О дивный новый мир» преподносятся как политические притчи-предупреждения. Но они также фиксируют важный сдвиг в человеческом существовании, который выходит за рамки простой политики. На протяжении всего существования человечества вплоть до двадцатого века люди больше всего боялись вовсе не диктатуры замятинского Единого Государства, а кровавой анархии джунглей за его стенами. Реальность, по выражению Фукидида, представляла собой «человеческий род, который избежал хаоса и варварства, с трудом сохраняя тонкий слой цивилизации». И лишь с возникновением тоталитарных идеологий и способствующих им технологий этот страх перевернулся с ног на голову. Благородные дикари, живущие за нашими воротами, больше не враги — теперь они спасение. Величайшая угроза обществу теперь заключается не в том, что плоть будет истреблена войной, болезнями, междоусобицами или стихийными бедствиями, а в том, что нашему разуму сделают лоботомию посредством государственного террора, пропаганды, сомы или прямого хирургического вмешательства. Публикация романа «Мы» знаменует собой момент, когда этот тумблер базового страха был переключен.

В силу географической изоляции американцы до определенной степени были ограждены от этих зарождающихся страхов. Но с течением века стремительный технологический прогресс, растущая бюрократизация послевоенного американского общества и приход к власти анонимного профессионального класса управленцев — всё это словно сговорилось, чтобы создать общую атмосферу тревоги. К 1960-м годам американцы столкнулись с хаотичным нагромождением ведомств, аналитических центров и международных организаций, возникших буквально за жизнь одного поколения, включая — на самом высоком уровне — НАТО, Организацию Варшавского договора и Организацию Объединенных Наций. Считалось, что повсюду кишат шпионы по обе стороны Железного занавеса, вооруженные скрытыми микрофонами и секретными камерами. В 1958 году, когда появилось Общество Джона Бёрча, Эдгар Гувер предупреждал американцев, что коммунист «находится на рынках Америки: в организациях, на углах улиц, даже у ваших дверей. Он пытается влиять на ваши мысли и контролировать их».

Возникшая в результате паранойя породила коллективное видение, словно списанное со сцены операции на мозге в романе «Мы». Исследователь из Университета Майами Тимоти Мелли называет это «паникой субъектности» — «убежденностью в том, что чьи-то действия контролируются кем-то другим, что человек был "сконструирован" могущественными внешними силами... Этот страх иногда проявляется в вере в то, что мир полон "запрограммированных" людей или людей с "промытыми мозгами", зависимых, автоматов или "серийных" личностей».

В особенности ЦРУ — организация, чьи эксперименты по контролю над разумом и химическим допросам в рамках проекта MK-ULTRA действительно казались ожившим кошмаром конспиролога, — словно символизировало мир, в котором мишенью собственного правительства становились обычные граждане. В 1974 году «Нью-Йорк таймс» опубликовала сенсационный материал Сеймура Херша под заголовком «Сообщается о масштабной операции ЦРУ в США против антивоенных сил», в котором утверждалось, что управление завело дела по слежке как минимум на десять тысяч американцев. Как писал публицист Артур Херман на страницах журнала Commentary, описывая возникшую в результате лихорадочную интеллектуальную атмосферу: «Стоило процессу обвинений и подозрений запуститься, как остановить его стало невозможно. Если ЦРУ безнаказанно и бесследно убивало вьетнамских граждан, то, возможно, оно поступало так же и с американскими гражданами. Если ЦРУ было готово замышлять убийство Фиделя Кастро, то почему бы и не Джона Кеннеди?.. Для культуры "новых левых" в период ее наивысшего накала не существовало столь чудовищного преступления, столь мелкой прослушки, столь несправедливого убийства или столь ужасного, в духе испанской инквизиции, допроса какого-нибудь несчастного заключенного, на которые ЦРУ не пошло бы по указке своих корпоративных хозяев».

Между тем в области науки послевоенный период ознаменовался поразительным разрастанием революционных технологий. Новые веяния в сфере общественного здравоохранения, такие как обязательная вакцинация, психиатрическое лечение и фторирование воды, казались особенно угрожающими, поскольку они передавали контроль над телесной неприкосновенностью гражданина в руки посторонних людей. Подобно бригадному генералу ВВС США Джеку Д. Рипперу, персонажу фильма «Доктор Стрейнджлав», который нападает на Советский Союз из страха, что враги пытаются осквернить «драгоценные телесные соки» американцев, миллионы американцев рефлекторно связывали подобные технологические опасения с «красной угрозой». По словам доктора Чарльза Беттса, президента Американского противоракового клуба, фторирование было «лучше, чем использование атомной бомбы [для целей коммунистов], потому что атомную бомбу нужно изготовить, доставить к месту взрыва, в то время как ядовитый фтор сами же американцы разместили прямо у водозаборов, готовый к сбросу в водопровод, стоит только коммунисту этого пожелать!» (Активисты, выступающие против фторирования, больше не ссылаются на коммунистическую угрозу, однако в муниципальной политике многих североамериканских юрисдикций они остаются силой, с которой приходится считаться. В конце 2010 года, когда эта книга находилась на стадии финального редактирования, канадский город Уотерлу в провинции Онтарио проголосовал за прекращение программы фторирования воды. Когда я подверг это решение критике на страницах National Post, на меня обрушился такой шквал электронных писем, который был необычаен даже по меркам того, к чему я привык, когда писал о Движении за истину об 11 сентября. Многие авторы писем со страстью отстаивали всё те же дискредитированные теории, возникшие ещё во времена Чарльза Беттса, — например, идею о том, что фторирование воды было придумано алюминиевой промышленностью как способ утилизации её токсичных фторсодержащих отходов.)

Технологии медицинской визуализации, позволявшие врачам заглядывать внутрь человеческого тела, также стали заметным мотивом в конспирологических фантазиях — тенденция, нашедшая зловещее выражение в уфологических культах послевоенного периода.

В 1940-х и 1950-х годах американцы, заявлявшие о встречах с пришельцами, как правило, тревожились из-за возможного вторжения на Землю или её уничтожения внеземной армией в духе «Войны миров». Но в конце 1960-х годов наметился иной тренд: американцы стали рассказывать, как пришельцы (которые, и это не совпадение, часто выглядели в точности как эмбрионы на снимках УЗИ, которые беременные женщины теперь видели в кабинетах врачей) забирают их на борт космических кораблей и подвергают инвазивным сексуальным и медицинским процедурам ради участия в проекте межвидового скрещивания (базирующемся, возможно, в «Зоне 51» в Неваде). Как заключила исследовательница Бриджит Браун, опросившая множество людей, заявлявших о похищении инопланетянами, и досконально изучившая их рассказы, этот феномен отражал глубоко укоренившийся подсознательный страх за телесную неприкосновенность в высокотехнологичную эпоху, причём пришелец выступал в роли «отчасти медицинского работника, отчасти бюрократа, отчасти эмбриона».

«Протоколы» и последовавшие за ними в первой половине XX века теории заговора представляли собой затейливо выстроенные фольклорные предания, замешанные на трайбалистской антисемитской ненависти. Однако в эпоху холодной войны теории заговора усложнились и приобрели технократический характер, отзеркаливая то самое современное общество, которое они пытались объяснить. Запутанные, пестрящие аббревиатурами организационные диаграммы, описывающие воображаемую иерархию всесильных повелителей человечества, становились неотъемлемой частью того, что я назвал «конспирологией блок-схем».

Появление «конспирологии блок-схем»

В этой книге невозможно отдать должное всему поразительному многообразию теорий заговора на основе блок-схем, которые наводняли маргинальные низины американской политической культуры в послевоенные десятилетия. Однако стоит подробно разобрать хотя бы один типичный пример этого жанра — тем более что его название то и дело всплывает в разговорах с Трусерами: написанный на одном дыхании бестселлер Даниэля Эстулина 2007 года «Подлинная история Бильдербергской группы».

Даже самые образованные читатели едва ли много знают о Бильдербергской группе. Однако в современном конспирологическом фольклоре эта организация считается ничем иным, как нео-иллюминатами. И никто не приложил больше усилий к продвижению бильдербергской конспирологии, чем Эстулин — немолодой канадец российского происхождения, который последние два десятилетия выслеживал устроителей группы, шнырял у мест их встреч и строчил параноидальные отчёты о происходящем на основе крупиц сведений, полученных от людей, которых он величает «информаторами».

Бильдербергская группа получила своё название в честь голландского отеля, где весной 1954 года собрались пятьдесят европейских и одиннадцать американских высокопоставленных деятелей, включая Дэвида Рокфеллера и принца Нидерландов Бернарда, с целью укрепления трансатлантического взаимопонимания. По всем свидетельствам, встреча прошла успешно, и было решено проводить их регулярно. Со временем то, что именовалось «Бильдербергской группой», превратилось в ежегодный закрытый дискуссионный клуб для периодически меняющегося состава ведущих мировых политиков, бизнес-лидеров и интеллектуалов — по сути, тот же Давос, но без телекамер.

К общему удивлению, я приглашения так и не получил. Зато мой коллега по National Post Конрад Блэк посетил более двадцати бильдербергских конференций и почти двадцать лет входил в руководящий комитет группы. Благодаря ему мне удалось составить довольно детальное представление о том, как проходят эти ежегодные съезды. «В моё время, начиная с конца 1970-х, это было местом встреч участников Западного альянса — плюс ещё несколько гостей, например, шведы, финны, ирландцы, австрийцы, швейцарцы и один исландец, — где обсуждали, как вести дела с Советами, как структурировать западную экономику и управлять ею, — рассказывал он мне. — Кроме того, там собирались перспективные деятели из разных стран наряду с почтенными грандами, стоявшими у истоков организации и входившими тогда в Консультативный совет. Была и группа богатых американцев, которые мало выступали в прениях, но щедро платили и активно общались в кулуарах, — вроде Генри Крависа, Хэнка Гринберга, Дуэйна Андреаса и Джека Хайнца, а также Эвелин де Ротшильд из Великобритании. Несколько раз приезжал Руперт Мёрдок... Атмосфера царила исключительно учтивая, доброжелательная и открытая; неформальные беседы зачастую были невероятно интересными, а дискуссии — лучшими из всех, в которых мне доводилось участвовать, за исключением разве что заседаний британской Палаты лордов в её звёздные часы. В кулуарах завязывались и деловые соглашения — например, там началась моя сделка по приобретению [британской газеты] Daily Telegraph, однако между участниками не было абсолютно никакой постоянной организационной связки или единой доктрины. Это была атмосфера серьёзных высокопоставленных чиновников, альтруистичных бизнесменов и весьма самодовольных господ, упивавшихся собственным воображаемым влиянием и непогрешимостью».

«Всё это ложь», — парирует Эстулин. По его версии, бильдербергеры представляют собой верховную ячейку централизованно координируемого глобального заговора, в который вовлечены Совет по международным отношениям, ЦРУ, Моссад, Трёхсторонняя комиссия, Аспенский институт, масоны, МИ-6, Королевский институт международных отношений, Тавистокский институт поведенческого анализа, Брукингский институт, Институт политических исследований, корпорация RAND, Европейский союз, ООН, Фонд Горбачёва, Фонд Билла Гейтса, Римский клуб, европейские монаршие династии, ЮНЕСКО и безымянные аристократы-наркоторговцы. «То, что сегодня зовётся Бильдербергской группой, существовало ещё более 800 лет назад, — пишет он. — Тогда их именовали венецианской чёрной аристократией. На самом деле Бильдерберг — детище имперского синархического движения (полномочных создателей и спонсоров Гитлера) и Синархического интернационала, которые, в свою очередь, были учреждены тайным масонским обществом в 1770-х годах в качестве ответного удара по принципам, заложенным в основание Соединённых Штатов».

Истинная цель бильдербергеров, срежиссировавших этот абсолютный венец конспирологических блок-схем, по утверждению Эстулина, состоит в том, чтобы подчинить себе мировую финансовую систему, ввести единую глобальную валюту, создать «мировую армию», использовать «контроль над разумом», дабы «направлять всё человечество в угоду бильдербергским прихотям», свести на нет экономический рост, задушить «любые научные разработки» и установить «Новый мировой порядок», где послушные рабы будут вознаграждены, а несогласные — обречены на «истребление».

Эстулин видит себя именно таким «нонконформистом» и большую часть своей книги посвящает пересказу приключенческих баек о том, как агенты Бильдербергского клуба пытались устранить его в центре Торонто («Передо мной открылось леденящее душу зрелище... пустая шахта лифта, а внизу, на глубине восьмисот футов, меня ждала верная смерть») или втянуть в смертельную перестрелку на улицах Рима («В оружии я разбираюсь, и по неметаллической полимерной рамке мне не составило труда понять, что на меня направлен полуавтоматический пистолет "Глок"»). Свои попытки докопаться до истины о бильдербергском заговоре он описывает в одном особенно цветистом пассаже, утверждая, что они забросили его в «параллельный мир... клоаку двуличия, лжи, двоемыслия, инсинуаций, шантажа и подкупа. Это сюрреалистический мир двойных и тройных агентов, изменчивой преданности, профессиональных наёмных убийц-психопатов, зомбированных оперативников спецслужб, солдат удачи и наёмников... Я превратился в одного из них — шпиона, призрака, тень... лавирующую между каплями дождя и исчезающую при первых признаках опасности: танцора теней. В Америке меня прозвали просто "Горец"».

Легко посмеяться над бульварным стилем Эстулина и его путаными метафорами. (Особенно коробит от образа автора, «лавирующего между каплями дождя», сочащимися из вышеупомянутой «клоаки двуличия»). И тем не менее книга «Подлинная история Бильдербергской группы» стала настоящей сенсацией. По заявлению издателя, к 2010 году она была переведена на сорок восемь языков и продавалась в шестидесяти семи странах. И в лучших традициях Дэна Брауна дело вполне может дойти до больших экранов: в 2009 году права на экранизацию приобрела лос-анджелесская компания Halcyon Company, которая также владеет франшизой «Терминатор».

Что касается политической направленности, теория Эстулина наглядно иллюстрирует любопытный сдвиг, наметившийся в конспирологической литературе последних двух десятилетий. Хотя он и ополчается на ЦРУ, корпорацию RAND, военно-промышленный комплекс и прочие традиционные жупелы левых конспирологов эпохи после убийства Кеннеди, Эстулин — как и Алекс Джонс, техасский радиоведущий, чей портрет был представлен в предыдущей главе, — самый настоящий либертарианский консерватор. А нарисованная им антиутопия подозрительно напоминает коммунистический СССР его юности (не говоря уже о «Сверхправительстве», подробно описанном в «Протоколах сионских мудрецов», Едином Государстве из романа «Мы» и Олигархии из «Колонны Цезаря» — но подробнее об этом сходстве мы поговорим в следующей главе).

Эстулин утверждает, что сегодняшние корпоративные олигархи вовсе не враги коммунизма, а его восхищённые преемники: «Дело в том, что представители истеблишмента, действующие через "частные" организации вроде бильдербергеров, Совета по международным отношениям и Трёхсторонней комиссии, понимают социализм как абсолютную систему власти и контроля и разбираются в его психологии лучше самих марксистов... Социализм для них... это не система перераспределения богатств от богатых к бедным. Напротив, это механизм для достижения всё большей и большей концентрации власти и контроля».

Эстулин и Джонс далеко не одиноки: начиная с 1980-х годов и со всё возрастающей скоростью в 1990-х политическая конспирология начала превращаться в дело, открытое для всех: маргиналы с обоих полюсов идеологического спектра всё чаще принимались продвигать один и тот же базовый тип теорий заговора о Новом мировом порядке. В 1991 году, к примеру, столь респектабельный консерватор, как телепроповедник (и бывший претендент на президентский пост) Пэт Робертсон, опубликовал странную книгу, в которой доказывал, что сатанинская сеть иллюминатов, масонов и «международных банкиров» плетёт заговор с целью создания вдохновлённого Антихристом мирового правительства, которое лишит американцев свобод, будет потворствовать педофилии и, разумеется, уничтожит христианство.

Как бы дико всё это ни звучало, книга Робертсона попала в резонанс с мощным подъёмом правого популизма, который в своё время вознёс на вершину власти Рональда Рейгана. Сексуальная революция, доступность абортов, Поправка о равных правах, права гомосексуалов, принудительный развоз учеников для интеграции школ и запрет на молитвы в школах — всё это нанесло глубокую травму американским социальным консерваторам в 1970–1980-х годах. Но во время этих баталий основная часть их враждебности была направлена за рубеж — на Советский Союз, чью безбожную идеологию винили в насаждении светского гуманизма и прочих бед, терзавших мир. Когда пала Берлинская стена и Джордж Буш-старший провозгласил «новый мировой порядок» (он действительно употребил именно эти слова), правая паранойя внезапно перенаправилась внутрь страны — на воображаемый заговор американских элит, стремящихся урезать базовые свободы (особенно право на оружие и размытый комплекс полномочий, известный как «права штатов»), одновременно сдав суверенитет нации какому-то глобальному повелителю. На самых крайних флангах американцы начали создавать вооружённое ополчение (милицию), чтобы дать отпор страшащей их «оккупации» Америки. Это движение зародилось на стыке трёх штатов — в восточной части Вашингтона, Монтане и на северном выступе Айдахо (Панхэндле).

Как и Робертсон, многие влиятельные конспирологи напрямую связывали свои теории с американской традицией апокалиптического милленаризма Конца времён. Но даже среди сугубо светских теоретиков заговора явно прослеживались лихорадочные поиски некой эпохальной, манихейской борьбы, которая могла бы заменить собой привычный и понятный организующий принцип холодной войны — противостояние добра и зла. В итоге возникла мешанина из самых разных групп и движений, исповедовавших столь несхожие доктрины, как «Христианская идентичность», «Арийская гордость», воинствующее либертарианство, права штатов, антисемитизм, безумные финансовые теории и нативистская ксенофобия.

В этот переходный период американская конспирологическая культура сильно помрачнела. Линда Миллиган, исследовательница из Огайо, которая впервые изучала уфологов-конспирологов в 1980-х годах, рассказывала мне, что была потрясена переменами, когда вновь пообщалась с теми же людьми десять лет спустя. «Оптимизм Эры Водолея сменился мрачным отчаянием Нью-эйдж, — отмечала она в эссе 1994 года. — Интерес к человеческому разуму, к примеру, сместился от рассуждений о его пока не раскрытых возможностях (таких как экстрасенсорика) к одержимой вере в то, что злобные существа — инопланетяне, именуемые Серыми, — вживляют устройства контроля над разумом в мозг тысяч американцев. И делают они это, по убеждению моих информантов, при пособничестве отдельных структур в правительстве США наряду с интернационалистами, одержимыми идеей создания единого мирового правительства».

Как отмечает другой эксперт по уфологической конспирологии Майкл Баркун, слова «новый мировой порядок» стали своего рода «объединяющей конспирологической теорией», привлекавшей огромное множество разгневанных пророков своим нарративом, который содержал некоторые или все из следующих элементов: «систематический подрыв республиканских институтов федеральным правительством, использующим чрезвычайные полномочия; постепенное подчинение Соединённых Штатов мировому правительству, действующему через Организацию Объединённых Наций; создание зловещих новых военных и военизированных формирований... постоянное размещение иностранных войск на американской земле; повсеместное использование чёрных вертолётов для переброски агентов тирании; конфискация частного огнестрельного оружия; заключение так называемых патриотов в концентрационные лагеря под управлением FEMA; вживление микрочипов и других передовых технологий для слежки и контроля над разумом; замена христианства мировой религией Нью-эйдж; и, наконец, управление всем этим аппаратом со стороны скрытой иерархии заговорщиков».

Правые ополченческие движения сошли на нет в конце 1990-х годов — во многом вследствие активизации расследований и судебных преследований, последовавших за терактом в Оклахома-Сити. Но радикальный склад ума, который олицетворяло это движение — крайняя ненависть к правительству, враждебность к иностранным и многосторонним структурам и ожидание апокалиптического столкновения с силами зла, — сохранился и был подхвачен новым поколением технически подкованных интернет-активистов, самым известным и влиятельным из которых сегодня является Алекс Джонс.

Пожалуй, самый поразительный аспект этого правого конспирологического движения заключается в том, как его фантазии почти один в один совпали с теми, что пропагандировались на противоположном, левом фланге политического спектра — антиамериканском и представленном людьми с университетским образованием.

Кое-какие догматы веры всё же разделяют эти два лагеря. Радикальные левые убеждены, что тоталитарные и криптократические силы, замышляющие мировое господство, — это нефтяные магнаты, облачённые в мундиры доктора Стрейнджлавы, шпионы из ЦРУ и им подобные. Радикальные же правые рисуют себе мир, которым заправляют Организация Объединённых Наций, Европейский союз, Международный уголовный суд и трибуналы НАФТА. Однако на обоих полюсах образ грядущего тоталитарного ада во всём остальном идентичен — как идентичны и теории заговора вокруг 11 сентября, которые приняли на вооружение оба лагеря.