Они сидели на террасе и смотрели на небо, окрашенное в розовый цвет, вокруг них лиловели яркие гроздья жакаранды.

Ида снова подстригла волосы, как прежде, и сидела, откинувшись на высокую спинку кресла.

Она была спокойна и расслаблена. Вот чего ей не хватало все эти годы. Чувствовать, что тебя любят, и оставаться собой с человеком, который понимает тебя с первого взгляда. Сколько дней и ночей она мечтала, чтобы ее обняли вот так? Она потеряла счет этим дням. Теперь она была благодарна Раффаэле за то, что его действия вынудили ее найти в себе силы оставить прежнюю жизнь, в которой она была лишь жалким подобием себя.

Она повернулась к Альберто, который нежно гладил ее по руке, и взяла газету с журнального столика. Пролистав несколько страниц, она с трудом перевела несколько заголовков. Вдруг Ида замерла и разразилась смехом.

– Что там? – удивился Альберто.

– Вчера Хемингуэю присудили Нобелевскую премию за «Старика и море».

– И что в этом такого?

– Да нет, ничего. Просто уже несколько месяцев я думаю о старике Сантьяго, – заметила Ида, закрывая газету и глядя в небо.

Повисло напряженное молчание.

– Что думаешь делать? Почему бы… Почему бы тебе не поехать со мной в Венесуэлу? – задумчиво предложил Альберто, и в его глазах блеснул огонек надежды.

Ида распахнула глаза. На лбу проступила морщинка.

– В Венесуэлу? – смутилась она, чувствуя, что слишком резко вернулась к реальности. – Но у меня нет паспорта. Как думаешь, скоро ли мне отдадут документы, раз уж они нашли мою сумку? Ведь без документов я не могу выехать ровным счетом никуда.

– Ты совсем как Маттиа Паскаль. Думаю, ее скоро вернут. Попозже позвоню в посольство, не беспокойся, я с этим разберусь, – успокоил ее Альберто.

Оба улыбнулись.

– Пора бы тебе рассказать об Этторе, – сказала Ида и, оперевшись на подлокотник, приложила пальцы к виску. – Он тоже отправляется в Венесуэлу? Или же он здесь никогда не бывал и тебя принимали за него? – Тут Ида резко вскинулась. – Может быть, ты и есть друг Туллио Мальотти, сына госпожи Толберт? Ты и бывал на этих встречах в Буэнос-Айресе, где якобы видели Этторе?

Альберто поднял руки, как бы сдаваясь.

– Не забегай вперед. Если хочешь, я все расскажу, как и обещал. Но сначала задам тебе один вопрос и хочу, чтобы ты хорошо подумала, прежде чем дать ответ.

– Хорошо.

– Ты уверена, что миру так уж важно знать, что стало с Этторе и где он? Не кажется ли тебе, что, думая о его исчезновении, люди совсем забыли о его талантах? Он сделал выбор. Разумно это было или нет – не важно. Он решил сжечь мосты и порвать с миром, который он знал. Вот почему он не вернулся на факультет, где работал Каррелли. Он решил отказаться от своего имени, как герой повести «Кто-то, никто и сто тысяч». Помнишь Витанджело Москарду? – Он процитировал наизусть: – Имя – это не что иное, как надгробная надпись, эпиграф. Оно годится лишь мертвым. Тем, кто кончился. Я жив, я еще не кончился. Жизнь не кончается. И она не знает имен, жизнь.

– Так, стало быть, он все-таки не покончил с собой в ту ночь? Он лишь отказался от своего имени, чтобы жить свободно, ты это хочешь сказать? Так же считает и тот человек из Ракальмуто, Шаша.

Ида рассказала ему о встрече с учителем.

Мир и покой воцарились в ее душе при этой мысли. Об этом же говорила ей мать, потом Бельмонте, но лишь теперь, услышав это снова из уст Альберто, Ида поняла. Не важно, где теперь Этторе. Важно лишь, что он был и чтобы мир запомнил его как великого и непревзойденного физика и помнил его открытия и достижения.

Ида довольно кивнула.

– Ты прав, не стоит вмешиваться в чужую жизнь, чья бы она ни была. Поступим наоборот. Если ты знаешь, где он, скажи ему, что я с удовольствием бы с ним увиделась, – засмеялась она.

Альберто кивнул, встал со стула и подошел к ней.

– А что насчет Венесуэлы? – добавил он после продолжительного молчания. – Если ты поедешь со мной, на что я очень надеюсь, мне нужно срочно заняться кое-какими делами.

Глубокие темные глаза Иды устремились на него. Она понимала, что сама мысль о расставании омрачает их сиюминутное счастье.

– Мне бы хотелось поехать, – решительно выдохнула она. – Я всегда мечтала быть рядом с тобой, все эти годы, и все же я не хочу исчезнуть вот так. Не хочу бежать. Не хочу отказываться от себя. За то время, что я была наедине с собой, я поняла, что мне нужно вернуться в Турин, поговорить с мужем, может быть, увидеть его ребенка. Потом мне нужно поехать к своей семье, на Сицилию. Я должна примириться с матерью и братом. В самом прямом смысле этого слова. А главное, я не хочу, чтобы то, что случилось со мной, повторилось с другими. Чтобы мужчины, будь то отцы, мужья или братья, принимали решения за них.

И она рассказала ему о Лючии, молодой женщине, с которой общалась в Турине и которая в некотором роде напомнила ей саму себя, словно оживив образы ее собственного прошлого.

– Вот почему я хочу вернуться в Италию и посвятить себя тому, чтобы день за днем, шаг за шагом бороться за то, чтобы женщины чувствовали себя лучше. Нет ничего невозможного, если кто-то стремится к поставленной цели.

– Ты решила податься в политику? – изумился Альберто.

– Я лишь хочу приносить пользу. Я еще многое могу. И хочу что-то делать. Во мне горит желание действовать, и это желание родилось из чувства противоречия, из негодования. – Ида положила руку на грудь.

– Но я думал…

На лице Альберто читалось разочарование.

Ида взяла его руки в свои.

– Не думай, что я хочу разлучиться с тобой. Как раз наоборот. Я бы хотела, чтобы ты вернулся со мной. Что тебя здесь держит? Италия уже не та, что была при фашистах, когда ты уезжал. Давай начнем все сначала, вернемся в Рим. На виа Панисперна. Вместе.

Альберто долго молчал, размышляя, пока наконец его лицо не осветилось улыбкой.

– Вместе, – прошептал он, крепко обнимая любимую. – Вместе. Куда бы ты ни пожелала.