С тех пор как Ида написала Ферми, каждый день был похож на другой. На Сицилии время еле тянется, Иде не хватало работы в Центре помощи и активной жизни северян. И хотя она уже начала привыкать к новому ритму, она поняла, что ей нужно найти что-то такое, что позволит ей ощутить себя живой, особенно теперь, когда она узнала от Раффаэле, что у него уже родился сын, милый мальчик, которого назвали Томмазо.

Хотя она ждала этой новости, принять ее все равно было сложно. Она мысленно готовилась к этому, знала, что рано или поздно это случится, и все же до этого самого дня ей казалось, что все происходит не на самом деле. Что это просто кошмарный сон. При мысли о том, что ее муж склоняется над кроваткой и радостно улыбается ребенку другой, у Иды перехватывало дыхание.

Она вновь вспомнила сцену из прошлого. Вспомнила, как много лет назад, когда они вышли из кабинета врача в Риме, Раффаэле посмотрел на нее, и во взгляде его читались замешательство и боль. Он остановился на тротуаре, прислонился плечами к стене, засунув руки в карманы, и смотрел на нее, не говоря ни слова. В его взгляде не было ни тени осуждения, лишь сожаление и печаль. Бесконечная печаль. Вот тогда что-то в нем и оборвалось. Оборвалось навсегда. Но она этого не поняла или, по крайней мере, не поняла, насколько все серьезно.

Воспоминание рассеялось. Ида начала нервно ходить с места на место, двигаясь, точно призрак. Поначалу она прогуливалась в саду, бродя от апельсинов до большого, усыпанного зеленой листвой рожкового дерева, а затем пошла в кухню, где принялась чистить дровяную печь. Закончив, отворила дверь в зал, который был всегда закрыт и потому пропах нафталином, и впустила в комнату воздух, потом отправилась в гостиную, проверяя вязаные салфетки и убирая слишком запылившиеся.

Лишь после этого она подошла к телевизору, совсем недавно заказанному матерью. Она еще ни разу не видела его так близко. Он был похож на огромную деревянную коробку с немного выступающими краями белого цвета, посредине которой блестело слегка выпуклое матовое серое стекло.

Ида была погружена в свои мысли и не заметила, как сзади подошел брат.

– Ида!

Ида едва не подскочила и обернулась. Фабрицио держал в руке кожаную папку и письмо.

– Я искал тебя. Проводил Флору к маме, потому что, по правде говоря, хотел поговорить с тобой наедине. С тобой все хорошо? Что ты здесь делаешь? – добавил он, видя, что Ида смотрит на него с отсутствующим видом.

– Ты в курсе нового приобретения? – ответила Ида, кладя руку на аппарат.

Фабрицио кивнул.

– Конечно, я даже помог ей оплатить абонемент. Честно говоря, я сам настоял на его покупке. Ей уже семьдесят лет. Та́к она не будет скучать по вечерам, когда ты вернешься в Турин.

– Сейчас я собираюсь в Турин еще меньше, чем…

Ида умолкла. Фабрицио долго смотрел на нее, пока к ней не вернулся голос. Теперь, когда ребенок уже родился, она могла все рассказать. И брату она могла сказать об этом первому.

– Ты многого не знаешь… – Она опустила взгляд и покрутила на пальце кольцо. – У Раффаэле родился сын. Его любовница…

Как бы ей хотелось рассказать ему, какая пустота царила в ее душе уже долгие месяцы, каким потрясением стало для нее сообщение о беременности Аделе, но она не могла зайти так далеко.

Фабрицио ничего не ответил, но подошел и молча обнял ее. Ида молчала, склонив голову на плечо брата. Ей только это и нужно. Чувствовать, что ее любят и понимают. Но каждый раз, когда в ней просыпалась любовь к кому-то, ее предавали: сначала предал отец, который в детские годы был для нее настоящим героем, затем Альберто, теперь вот – Раффаэле. Единственным человеком, который пытался ее защитить, был ее брат Фабрицио. И она была ему благодарна – ведь, несмотря на то что он далеко не всегда ее понимал и даже иногда осуждал, она могла рассчитывать на его помощь.

– Теперь я понимаю, почему ты здесь, – мягко сказал Фабрицио после долгого молчания, – но почему же ты не сказала раньше?

– Иногда кажется, что если не говорить, то этого не случится, – ответила Ида, нехотя высвобождаясь из его объятий.

– И что ты думаешь делать? – взволнованно поинтересовался Фабрицио.

– Что тут сделаешь, я могу только сидеть здесь.

– Мы с тобой. Ты не одна и одна не останешься. А муж твой – просто…

– Я не хочу, чтобы о нем говорили плохо, – перебила его Ида. Она старалась прийти в себя и вновь посмотрела на телевизор.

– Объясни-ка мне, как это работает? Кажется, нужно покрутить эту черную ручку?

– Да, пока не услышишь щелчок. Потом нужно подождать, когда он нагреется. Хочешь попробовать?

– Да.

Фабрицио повернул ручку. Послышался какой-то шум.

– Ида, я кое-что нашел, – заметил Фабрицио, – но, возможно, сейчас не лучшее время…

– Если это отвлечет меня от мрачных мыслей, то как раз самое время, – улыбнулась она.

– Я давно думал об этом, но все никак не мог его найти. Я перерыл весь чердак, но все-таки нашел.

– Но что же? – с любопытством поинтересовалась Ида.

– Это старый номер журнала, который попался мне, когда я еще учился в университете и готовился к экзамену по праву.

Он открыл кожаную папку и вытащил несколько пожелтевших переплетенных страниц.

Ида подхватила их. На рисунке, изображенном на верхней странице, три монашки, стоящие полукругом, разговаривали с неким мужчиной с корзиной на плече, из-за спины которого выглядывали двое ребятишек. «Миссия общества Иисуса», – гласило название статьи.

Меж тем на экране телевизора появились сначала какие-то точки, а затем сероватое изображение неба, над которым виднелись буквы TV, а снизу подпись RAI – Итальянская телерадиовещательная компания.

– Работает!

Через минуту на экране появилась обрезанная по пояс девушка с приятной улыбкой, которая пожелала зрителям хорошего просмотра и объявила программу новостей.

Ида посмотрела на экран несколько минут, затем повернула ручку и выключила аппарат.

– Займусь этим позже. Сначала расскажи, в чем дело. Чем это может меня заинтересовать?

Они сели на диван, и Фабрицио раскрыл журнал.

– Смотри, этот номер вышел третьего ноября тридцать девятого года.

Он пролистал несколько страниц, пока не нашел, что искал.

– «В тысяча девятьсот тридцать девятом году была основана стипендия имени Этторе Майораны». Взгляни-ка: «Семья ученого пожертвовала значительную сумму».

– Ну да, Этторе ведь был ученым. К тому же верующим. Что тут такого удивительного?

– А то, что если человек жив, в честь него не называют стипендии. Иезуиты приняли пожертвование семьи Этторе и просьбу дать стипендии его имя, потому что семья была уверена, что Этторе погиб. Уж кто-то из членов семьи наверняка имел больше сведений, стало быть, знал, что он не вернется. – Фабрицио перелистнул на последнюю страницу и добавил: – В сентябре того же года его уволили из университета[15].

– Ты намекаешь, что кто-то точно знал, что он погиб в тридцать девятом? Но почему об этом не сообщили?

– Чтобы избавить его семью от лишних проблем.

– Проблем?

– От чего-то, что общество не могло принять. Ведь на дворе стояли тридцатые. Быть может, в Германии…

– Только не говори, что веришь, будто его похитили нацисты, чтобы сделать атомную бомбу.

– Нет, я думаю, здесь что-то гораздо более личное. Что-то, что потрясло его до глубины души, что сделало для него невозможным жить прежней жизнью… Послушай, Ида. Ты ведь на своем опыте знаешь, что значит пожертвовать собой, чтобы спасти честь семьи…

Ида кивнула и невольно погладила живот. Фабрицио сделал вид, что ничего не заметил, и продолжал:

– Ну, не знаю, мне пришел на ум случай Алана Тьюринга.

– Тьюринга? Математика?

– Не так давно он покончил с собой, поскольку его обвинили в недостойных пристрастиях. Кажется, это было в июне.

– Если бы просто обвинили. Его задержали по обвинению в непотребных действиях. Но это не имеет никакого отношения к делу. Твои предположения абсурдны.

– Может быть, ты и права. Пусть так. Если его что-то сильно огорчило, причины нам не узнать, да это и не важно. Но очевидно, что из-за этого он изменился, ты сама говорила.

– Да, после возвращения из Лейпцига он стал другим. Но на то могло быть множество причин. Несчастная любовь, кризис веры, страх перед наукой…

Ида вспомнила учителя из Рамальмуто и его предположения на тему исчезновения Этторе.

– Конечно, и это тоже. Я уже сказал, что причина не так важна. Вспомни о письмах, которые он отправил перед своим исчезновением. Они противоречат друг другу. Может, он действительно хотел покончить с собой, как Тьюринг или Эренфест, о котором ты рассказывала когда-то.

– Но это совсем другой случай. В том случае у него была серьезная причина – сын-инвалид, которого не принимало общество гитлеровской Германии.

Они замолчали, погрузившись в мысли о печальной судьбе известного профессора. Жена оставила его, и он, застрелив младшего сына с синдромом Дауна, покончил с собой. И хотя многие утверждали, что профессор страдал душевным расстройством, Ида всегда думала, что самоубийство Эренфеста тесно связано с введенным незадолго до того законом, ограничивавшим права людей с генетическими заболеваниями и означавшим внедрение евгенической теории на практике.

– Согласен. Но давай предположим, что в марте тридцать восьмого он хотел покончить с собой и не смог. Он мог предпринять новую попытку позднее. Вот посмотри, – Фабрицио протянул ей листок, – здесь копия письма Главного управления общественной безопасности от семнадцатого июня тридцать восьмого года, адресованное главной префектуре Королевства Италии. Они пишут, что, возможно, Майорана находится в больнице из-за нервного заболевания, спровоцированного, как тут сказано, чрезмерными умственными нагрузками.

– Откуда это у тебя? – удивилась Ида.

Фабрицио взял ее за руку.

– Я беспокоился о тебе. И когда вошел в твою комнату и увидел, чем ты занимаешься и как это для тебя важно, я тоже навел кое-какие справки. И даже смог связаться с одним из родственников Этторе. Когда я узнал об этом документе, то подумал, что в твоей коллекции такого нет, и сделал для тебя копию. Мне показалось, что это важно. Как видишь, не только Флора может ходить и расспрашивать, если нужно.

Ида улыбнулась. Она посмотрела на журнал и другие бумаги.

– Так, говоришь, он умер в тридцать девятом? Это объясняет, почему Кометта-Мандзони пишет, что не знает его. Это был не он. – Ида задумчиво потерла щеку. – Но ведь мать и сестра до сих пор ждут его, – сказала она. – К тому же остается свидетельство чилийского физика Карлоса Риверы.

– Должно быть, он видел не Этторе, а кого-то похожего на него.

– Думаешь, мне нужно оставить это? И дело Майораны останется неразрешимой загадкой? Что до Альберто… Прошло уже столько лет…

– Я давно считаю, что тебе нужно проститься с прошлым. Не думаю, что стоит цепляться за него. Но сейчас мы здесь, и это письмо заслуживает прочтения.

Фабрицио улыбнулся и протянул ей запечатанное письмо:

– Почтальон передал его мне, когда я приехал.

Ида вытянула шею и почувствовала, как по спине пробежал холодок. Сам Ферми, нобелевский лауреат, ответил на ее письмо.

Сгорая от любопытства, она открыла белый конверт и прочитала:

Дорогая госпожа Браски!

Очень рад получить от Вас весточку. Я с радостью вспоминаю те годы, когда работал в Риме. Если бы не усложнившаяся политическая ситуация, не исключаю, что я был бы там и теперь. Должен признать, что в последние годы я провел много важных исследований и весьма доволен результатами.

Меня поразила новость, которую я от Вас получил. Этторе был действительно уникальным юношей. Таких в нашей истории буквально единицы. Осмелюсь сравнить его с Галилеем или Ньютоном. Однако боюсь, что ему не хватало немного здравого смысла[16].

Мне очень хотелось бы Вам помочь, но с тех пор как я вернулся в Чикаго, у меня появились проблемы со здоровьем. Боюсь, довольно серьезные. На днях мне предстоит операция.

В связи с чем я надеюсь, что Вы не осудите меня, если я просто предоставлю Вам сведения о профессоре Карлосе Ривере, не погружаясь в поиски самого Майораны. Ривера – молодой физик, последние четыре года он провел в Германии под руководством Гейзенберга. Насколько мне известно, сейчас он на несколько месяцев приехал в Чили. Вот его адрес:

Carlos Rivera Cruchaga,

Director, Instituto de Física,

Avda Vicuña Mackenna 4860 Santiago – Chile.

Если у Вас появятся какие-то новости, держите меня в курсе.

«Чем же он болен?» – подумала Ида и закусила губу. Но она была рада, что получила адрес Риверы, и помахала письмом перед носом Фабрицио, который вырвал его из ее рук, чтобы скорее прочесть.

Ида же застыла в задумчивости и подумала, что теперь и она сама, пусть даже на несколько минут, стала частью Истории.