Странное ощущение, когда тебе все безразлично, когда почти не хочется жить. Когда думаешь, что потеряла все, во что верила, и все, что любила. Вот так и свадьба, которой она так страшилась еще год назад, когда у нее еще был запасной план, казалась теперь куда меньшим злом, чем мысль о том, что придется и дальше жить дома с отцом. Та́к она хотя бы могла вернуться в Рим, пусть и качестве синьоры Браски.

Ида посмотрела на часы и вновь застучала по клавишам печатной машинки, чтобы вбить в карточку новую статью Ферми о бета-распаде, вызвавшую столько шума в физическом научном сообществе. Взгляд ее упал на кольцо с сапфиром, которое так понравилось Доре, но которое было совсем не таким же прекрасным для самой Иды. Она замерла и подумала, что в жизни все идет не так, как должно было. Затем снова принялась печатать. Сейчас она хотя бы снова в Риме, в любимой библиотеке на виа Панисперна. И то, что ей удалось сюда вернуться, – полностью заслуга ее мужа.

Раффаэле оказался вполне здравомыслящим человеком и совсем непохожим на ее отца. Он сразу понял, как важно для нее вернуться на работу. И потому адвокат, не в силах отказать зятю в том, в чем, несомненно, отказал бы дочери, был вынужден позвонить Корбино, который был счастлив принять Иду обратно.

Ида вернулась и была этому очень рада, от Этторе она узнала, что Альберто окончил обучение и теперь проживает в Витербо.

Когда она закончила оформлять карточку, она выпрямила спину и вытащила из крокодиловой сумки мешочек из розовой органзы – бонбоньерку от Доры, полученную в честь рождения ее дочери.

После того как Ида вернулась, они виделись несколько раз, но уже не встречались так часто, как прежде, потому что подруга вышла замуж за полного юношу, с которым ее познакомил отец, и уже успела родить. Но дело было даже не в том, что встречаться больше не было времени. В их дружбе что-то изменилось. Ида чувствовала, что между ними возникла какая-то неловкость, точно невидимая стена, и ее очень огорчало, что у нее не было больше подруги, с которой она могла поделиться мыслями.

Расстроенная, Ида встала из-за стола, распахнула окно, чтобы проветрить, потому что в библиотеке стоял запах сигарет. Затем подошла к шкафу с книгами. Открыла решетчатые створки, провела пальцем по корешкам и вытащила статью Лизы Мейтнер двадцать седьмого года. Ида вновь вспомнила свой разговор с Этторе на тему женщин-физиков и принялась листать работу.

Затем с досадой вздохнула. До нее дошли слухи, что Лизе Мейтнер пришлось отказаться от преподавания, потому что она была еврейкой, хоть и протестанткой, так что она не могла больше работать в государственном учреждении. Гитлер приказал уволить всех преподавателей-евреев, а студентов отчислить, и это коснулось многих физиков.

По спине пробежал холодок. Мысль об этом тревожила Иду, и она окинула взглядом библиотеку. Если нечто подобное случится и в Италии, что будет с этими людьми? Сегре был евреем, как и жена Ферми, Лаура Капон. Вне всякого сомнения, деятельность Института окажется под угрозой. Однако утешала одна мысль. С недавнего времени к группе присоединились двое: химик Оскар Д’Агостино и молодой еврейский физик Бруно Понтекорво. Стало быть, Корбино сообщил Ферми какую-то информацию, и он может быть спокоен, что в его оазисе на виа Панисперна ничего ужасного не случится.

Прежде чем вернуться к работе, Ида, опершись на решетку и все еще не выпуская из рук журнал, прислушалась к разговору. Ученые обсуждали открытие супругов Ирен Кюри и Фредерика Жолио: они выяснили, что некоторые элементы становятся радиоактивными, если подвергнуть их воздействию так называемых альфа-частиц.

Хотя ядерная физика не самая простая область, Ида пыталась сосредоточиться на словах Ферми, пока наконец не поняла, о чем он говорил: если альфа-частица, обладающая положительным зарядом, может сделать элементы радиоактивными, то нейтроны, не имеющие положительного заряда, могут дать еще больше возможностей.

Время тянулось медленно и тоскливо, или, быть может, просто ее душа остыла и замерла. Ида боялась конца рабочего дня. Ей не хотелось уходить и возвращаться в пустой дом, где придется ждать мужа, который был для нее чужим. Но и это не все. С тех пор как она снова встретилась с Дорой, она не могла избавиться от мысли, что, случись все иначе, она и сама была бы сейчас матерью.

Если бы только вернуться назад!..

Ладони вспотели, она чувствовала ужасную боль, а при мысли о том, что ей не хватило сил противостоять воле отца, перехватывало дыхание. Чтобы немного отвлечься, она взяла с полки «Отверженных» Виктора Гюго и разрезала несколько страниц золотистым ножом. Затем прочитала несколько строк, но, не в силах усидеть на месте, поднялась и молча принялась бродить по институту.

Ей хотелось посмотреть, чем занимаются остальные, как она делала когда-то, когда была беззаботной и счастливой юной девушкой. Она подошла к лаборатории и заглянула в проем. Амальди, Разетти, Сегре, Ферми и Д’Агостино проводили опыты, наблюдая, как нейтроны воздействуют на химические элементы, которые они отбирали в порядке возрастания атомного веса. Спустя какое-то время, после манипуляций с длинной стеклянной пробиркой и счетчиком Гейгера, произошло нечто невероятное, то, чего все так ждали. При облучении урана нейтронами возникли два новых трансурановых элемента.

После этого открытия пресса начала буквально штурмовать институт. Многие хотели узнать подробности нового научного открытия и этих ранее неизвестных элементов, которые назвали «аузоний» и «гесперий».

Ида постоянно общалась с журналистами, объясняя, что Ферми пока не готов давать какие-либо комментарии.

Тем утром, между звонками, явился почтальон и достал из большой кожаной сумки желтый конверт, адресованный Ферми. Ему писала студентка из Германии. Оставшись одна, Ида ощупала конверт. Кажется, в нем была газета. Ида решила вскрыть конверт, привлеченная необычным именем: Ида Ноддак. Ей очень хотелось прочесть работу девушки с таким же именем, как у нее.

Внутри была статья. Ида хотела прочесть напечатанные на машинке страницы, но текст был на немецком. Она попыталась что-то перевести, однако ее познания в немецком были еще невелики, и она смогла понять лишь то, что, по мнению студентки, аузония и гесперия не существует и что Ферми открыл совсем не их, а деление ядра урана. Но как осмелилась эта девушка спорить с ученым международного уровня, каким был Ферми? Что же делать? Ида решила показать статью профессору.

Она запечатала конверт, осторожно отнесла в комнату Папы, протянула ему и вышла.

За дверью она прислушалась.

Как он отреагирует? Позовет ли других ученых из группы?

Но ничего не случилось. За дверью было тихо.

Похоже, статья никак не заинтересовала Ферми, и Ида вернулась к своей работе, довольная, что верно истолковала несущественность письма.

Однако ее радость тут же улетучилась, как только она увидела его.

Только не сейчас.

Альберто стоял, опершись на дверной косяк. На нем была белая рубашка с подвернутыми рукавами, а в руке – книга.

Значит, он не в Витербо?

Иде показалось, что все, за что она цеплялась до сих пор, внезапно рухнуло, оставив от ее сердца лишь обломки.

В горле пересохло, внутри все дрожало от злости при мысли о внезапном исчезновении Альберто. Ей нужно успокоиться. Не стоит забывать о том, что он тут же нашел ей замену. Таков был его выбор, его никто к этому не вынуждал, в отличие от нее. Но больше всего ей причиняла боль мысль о том, что, несмотря ни на что, пусть даже он выбрал Джулию, она все еще его любила. И, может быть, даже больше, чем раньше.

Альберто повернулся и взглянул на нее.

Он долго смотрел на нее вопросительным взглядом, в котором было что-то неестественное. Внезапно юноша отошел от стены и обратился к ней:

– Я слышал о твоем возвращении. Надеюсь, у тебя все в порядке.

Слова его звучали пусто и фальшиво. В них не было прежнего тепла.

Ида сжала кулаки. Ей хотелось спросить у него: «Почему?» Почему он исчез из ее жизни, а главное – раз уж он знал, что она вернулась, – зачем пришел сюда? Но она не могла раскрыть рта. Как она могла признаться тому, кто столь жестоко ее бросил, что проплакала несколько недель и что если бы он только дал о себе знать, то теперь был бы отцом ее ребенка?

Не в силах справиться с собой и ничего не ответив, она отвернулась и пошла прочь.

Ей нужно было побыть наедине со своей болью.