Там ее ждала старуха с грустными глазами, в длинной коричневой юбке. У нее не хватало нескольких зубов, неразборчивые слова на диалекте срывались с тонких сухих губ. Ида ничего не понимала, поэтому старуха, раздосадованная ее промедлением, вырвала ее из рук отца и потянула вперед по длинному полупустому коридору во внутренний двор, а затем куда-то наверх по длинной и узкой лестнице.

Они оказались в мрачной комнатушке. На потрескавшихся стенах виднелись влажные пятна, в воздухе стоял запах хлорки. Вторая женщина, помоложе, глядела в пол и готовилась порвать на тряпки белую простыню и в то же время послеживала за очагом, где на окне кипела вода в старой кастрюле, полной длинных железных спиц.

– Ложись! – старуха показала Иде на длинный стол в центре комнаты. Когда Ида подошла ближе, она с ужасом обнаружила, что это просто старая дверь, накрытая тканью. С одной стороны лежала подушка, с другой, что внизу, – две длинные деревяшки. По одной с каждой стороны.

Иде хотелось бежать прочь, но она не знала, куда идти, как растить малыша, которого она носила. Она обдумывала это снова и снова, но так и не нашла решения и чувствовала себя несчастной и растерянной.

Поэтому, сама не зная как, она уже лежала на столе животом вверх.

Ида погладила живот, словно это могло чем-то помочь. Ей было страшно. Страшно, что будет больно, но не это мучило ее больше всего. Лишь теперь она понимала, что не хочет. Не хочет этого делать. Но было уже слишком поздно.

Старуха торопилась, и, прежде чем Ида успела открыть рот, ведьма приложила к ее лицу какую-то тряпку. Сознание поплыло. Но Ида была все еще здесь. Она слышала голоса, слышала, как ей говорили, чтобы она никогда не рассказывала, что и где делала.

Молодая женщина подошла ближе. Ида уловила в ее взгляде отблеск разочарования. Но тут у Иды закружилась голова, чувства ее притупились. Женщина приложила руку ко лбу Иды, а затем задрала ее юбку и резко сдернула трусы.

Раздался крик.

Ее собственный крик.

Женщина привязала ее ноги веревками к деревяшкам и с силой вставила ей во влагалище горячую тряпку.

Ида попробовала приподняться на локтях. Ей хотелось бежать прочь. Но силы оставили ее. Она не могла поверить, что Альберто соблазнил ее и бросил после всех заверений и обещаний. Она была противна самой себе за то, что послушала отца и зашла так далеко.

В последнее время она словно потеряла собственную волю, оказалась совершенно раздавлена осуждением своей семьи.

И тут она почувствовала.

Почувствовала страшную боль внизу живота. От нее перехватило дыхание. Перед глазами мелькнула улыбка Альберто, преображающаяся в злую гримасу. Иде показалось, что рядом стоят довольный отец, молчаливая мать и смущенный Фабрицио.

Их образы улетучились, едва она почувствовала, что тряпку вытащили и горячая жидкость потекла у нее между ног. Что-то тяжелое скользнуло вниз, и вслед за тем она ощутила запах крови и первые схватки. Сильные. Они становились все сильнее и сильнее. Они не прекращались.

Поначалу Ида испугалась, что кровь не удастся остановить, но тут же подумала о другом. В ней проснулась надежда, что кровь будет лить и лить и подхватит за собой и ее, унесет далеко-далеко от чудовищной боли, для которой не было слов.

Прошло несколько дней. Постепенно к ней возвращались силы. Но не страдания тела причиняли ей страшную боль, а чудовищная рана, нанесенная ее душе. Отпечатанная раскаленным железом.

В полумраке Ида разглядывала занавески, окно было прикрыто. Из щели до нее долетал шум улицы. Звуки шагов, смех и громкий и резкий голос точильщика, предлагающего острые ножи и ножницы. В ответ кто-то крикнул, чтобы тот подождал. Тут до Иды донесся аромат свежесваренного кофе из магазинчика на виа Пачини. Мысль о том, что жизнь продолжается так, словно ничего и не случилось, больно ранила Иду. Все показалось ей бессмысленным и бесполезным.

Как она дошла до такой жизни? Сначала она не могла поверить, ее точно оглушило. Потом пришел страх. Без Альберто, без возможности работать и обрести хоть какую-то независимость она не знала, как быть. И, помимо этого, в родном доме все обходили ее стороной, точно зачумленную. Даже Фабрицио сторонился ее, словно боялся общаться, а мать и вовсе перестала с ней разговаривать. Отец смотрел на нее с презрением, всем своим видом напоминая, что для нее существует одно-единственное слово: распутница. Ида действительно чувствовала себя таковой. Ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть. Та радость, которой Ида была охвачена в Риме и которая подтолкнула ее переступить границы, прекрасно ей известные, совершенно испарилась. Ида чувствовала, что повела себя глупо. Она невольно поверила в то, что девушка может позволить себе полюбить без всяких последствий, но ошиблась. Жестоко ошиблась. Долгое время Ида сама не могла понять, чего хочет на самом деле, и позволила течению увлечь себя. Она отказалась от сопротивления отцу. Но теперь чувствовала, что никогда не сможет простить его. Потому что это оставит в ее жизни неизгладимый след, навсегда разделив ее на до и после.

Он превратил жизнь в смерть.

От одной мысли об этом у Иды внутри все падало.

Она много читала Достоевского и поняла.

Поняла, что совершила ужасное преступление и оно станет ее вечным наказанием.

Звук открывающейся двери прервал ее раздумья.

Послышались шаги.

Знакомые шаги. Шаги ее матери.

Через минуту показалась Мара. Одетая в черное, как всегда с тех самых пор, как случилось то, чего не должно было случиться.

– Я ходила молиться, – сказала она, протянув дочери четки и раздвигая занавески, чтобы впустить в комнату свет. – И тебе бы нужно.

– Какой смысл молиться и ходить каждое утро в церковь? В этом и есть весь смысл вашей веры? – резко ответила Ида.

Мара глубоко вздохнула и присела на край кровати рядом с дочерью.

– Я ничего не могла сделать. – Она взяла руку дочери в свои, стараясь согреть.

Ида заметила на ее запястьях синяки.

– Что это?

– Не обращай внимания, – Мара погладила ее по лицу и встала. – Пойду приготовлю тебе лекарство и чашку горячего молока, а потом займусь готовкой обеда. Ты до сих пор такая бледная.

Она застыла и обернулась к Иде.

– Это сделал твой отец, – сказала она, и морщина проступила у нее на лбу. – Он не может отказаться от мысли, что ты должна выйти замуж за Браски. По мне, нам лучше держаться в тени.

Она помедлила, покачала головой и поцеловала распятие, которое с недавних пор носила на груди.

– Мама, – застонала Ида.

– Отец уже пригласил его. Боится, что ты останешься старой девой. Но я сказала ему, что ты еще слишком слаба. Мы поссорились. Вчера вечером.

– Он пригласил его? Когда?

– Ты не вставай с постели, не одевайся. Оставайся в комнате. Весь день. Как только удастся, я принесу тебе молоко или пришлю Фабрицио. Обещай, что выпьешь, – обеспокоенно сказала мать.

Оставшись в одиночестве, Ида протянула руку к тумбочке и взяла маленькое овальное зеркальце с красивой серебряной ручкой. Она посмотрела на свое отражение. И увидела незнакомое лицо. Отросшие грязные непричесанные волосы, черные круги под глазами. Кожа серого цвета и потрескавшиеся губы.

От Иды, живущей в Риме, той девушки, что мечтала о будущем с Альберто, ничего не осталось. Она снова задалась вопросом: почему он предал ее, почему она должна преодолевать все это в одиночестве?

Ида закрыла глаза и вновь почувствовала волнение и страх перед отцом. Вспомнила его молчание, его укоряющий взгляд, его едкие замечания насчет ее поведения. В ушах вновь звучали его крики и угрозы, которые ей пришлось сносить неделями, и прежний слепой страх перед ним вновь ожил внутри.

Страх, который заглушил все прочие чувства.

Что же теперь делать?

Сейчас она понимала, что оказаться в аду можно и при жизни.

По щеке покатилась слеза, за ней другая и третья. Как она ни старалась их остановить, она не могла.

Всхлипывая, Ида вдруг услышала, как щелкнул ключ. До нее донеслись голоса Фабрицио и отца.

– К сожалению, ей нездоровится.

– Но я ведь врач, я мог бы…

– Не нужно, – сухо сказала Мара не терпящим возражений тоном.

Ида застыла и прижала руки к заплаканному лицу. Невозможно поверить, что все это происходило с ней. Только не теперь. Ведь прошло всего чуть больше недели.

В дверь постучали. Ида натянула одеяло повыше. Словно этот жест мог защитить ее от прихода Браски. Но когда она увидела, что в дверь заглянул Фабрицио, у нее вырвался длинный вздох облегчения, сменивший тревогу.

– Что происходит? Доктор и правда здесь?

Фабрицио кивнул. В руке у него была чашка, от которой шел пар, а на локте висело ведро. Он поставил чашку и достал из ведра длинный ящичек, в котором лежал стеклянный шприц. Разбив ампулу, он набрал лекарство.

– Я не хочу. К тому же мне стыдно.

– Спокойно – ты же знаешь, врач не придет. Мне нужно это сделать. Я тоже не особо этому рад, – утешающим тоном сказал брат.

Ида приподняла рубашку и приоткрыла бедро.

Когда все было сделано, брат снова положил все в ведро и спрятал его под кроватью.

– Браски приехал утром на поезде. Отец посылал меня за ним на вокзал.

– И ты поехал?

– А у меня был выбор? – потупился Фабрицио. – Но мама, как только об этом узнала, запретила тебя беспокоить. Она сказала, что тебе еще нездоровится, что у тебя ужасный вид. Так что сегодня можешь быть спокойна. Выпей, тебе станет лучше.

Он указал на молоко, стоявшее на тумбочке. Ида пропустила то, что он сказал о горячем молоке, и встрепенулась:

– Сегодня? Ты сказал, сегодня? А что будет завтра, послезавтра? Фабрицио, умоляю…

– Прости, но мне его даже жаль! Он приехал с такой улыбкой. Наивный! В общем, думаю, для него тоже не все так радужно. Если бы он только знал…

Ида схватила брата за руку. Она чувствовала, что нуждается в помощи. Ей хотелось, чтобы кто-то ее утешил, был рядом посреди всего этого ужаса.

– Не покидай меня, – прошептала она.

– Я тебя не покину. Но сейчас мне нужно вернуться к ним, – сказал он и вышел.

Ида почувствовала себя потерянной. Она оглядела обстановку комнаты: столик в стиле модерн со столешницей, покрытой коричневой кожей с отпечатанными по краям золотыми листьями, высокий книжный шкаф с ее любимыми книгами, льняные белоснежные занавески, умывальник с белым фарфоровым тазиком и большим кувшином, всегда наполненным водой. Ее комната стала теперь ее тюрьмой. Ида посмотрела на простыни, вышитые розовыми розочками. Как же они ей нравились всего несколько недель назад! Теперь же эти мелкие цветочки ее невозможно раздражали. Она дернула простыню рукой, и в то же самое время в ее сердце созрело решение.

Очевидное.

Окончательное.

Бесповоротное.

Она больше не будет жить под одной крышей с отцом. Ей нужно бежать от него. От его принуждения. Бежать из кошмарного сна, в который ее затягивало все глубже.

Ида медленно приподнялась. Она села на кровати, затем, босая, дошла до двери и повернула ручку. Открылась щель, в которую она могла подсматривать и подслушивать. Дверь в гостиную была далеко, и Ида не могла ничего видеть, зато прекрасно все слышала. Браски говорил о Риме, о своем доме, о долгих прогулках на Вилле Боргезе.

Ида прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

У нее закружилась голова, ей нужно было успокоиться. Она подошла к книжному шкафу, провела пальцем по обложкам, пока не наткнулась на роман Верги «История певчей птички».

По спине побежали мурашки. Она вытащила книгу и пролистала несколько страниц. С книгой в одной руке, опершись на спинку стула другой, Ида шагнула к кровати.

Ведь и она, подобно Марии, чувствует себя птицей в клетке: ешь сколько хочешь, но свободы не получишь.

Как же ей вырваться?