– Альберто? – спросила мать, но никто не ответил.

Мара села. На ее лице проступили морщины.

– Ида, так ты поэтому ушла от Раффаэле? Снова этот мужчина? Не спорю, у отца был жесткий характер, но и с тобой было всегда непросто. Вечно в облаках, работа, эти разговоры о гениях, о Европе, о женщинах-ученых, всякие Ирен Кюри и Лиза Мейтнер… Вечно в нарядных платьях, никакой домашней работы, пока твои ровесницы хлопотали по дому. А теперь и мужа бросила. – Мару прорвало, точно плотину.

– Я бросила его вовсе не из-за Альберто! – намеренно жестко сообщила Ида.

– Не говори со мной таким тоном. Я твоя мать!

– Что за Альберто? – удивленно спросила Флора.

– Альберто Гварнери, отец моего ребенка.

После такого ответа воцарилась тишина.

Флора, вытаращив глаза, воззрилась на мужа, ожидая от него какого-нибудь объяснения. Его не последовало.

Ида закусила нижнюю губу. После стольких лет она наконец смогла это сказать без тени стыда. Но почему именно теперь, почему при невестке? Затем уже более спокойно добавила:

– Я просто хочу знать, почему это случилось.

Мне нужно выяснить, почему Этторе было его жаль.

– Но отчего именно теперь? – разволновалась Мара. – Прошло столько лет, какой в этом смысл?

Ида не ответила. И не потому, что боялась, что после бури разразится ураган, а потому, что у нее не было слов, чтобы выразить всю боль, толкавшую ее на эти безумные поиски. Каждый раз, когда она об этом думала, в горле вставал огромный ком. И даже спустя столько лет он не давал ей дышать.

– Но когда это случилось? – Флора нервно заерзала на стуле. – Что за ребенок? У тебя есть ребенок? Где же он?

В замешательстве она прижала руки к лицу.

Ида по-новому взглянула на невестку. Ей тоже ничего не сказали. Она села рядом с ней и взяла ее за руку. Выпрямив спину.

Фабрицио с укором посмотрел на сестру. Но Ида смутилась всего на секунду.

– В нашей семье есть тайна. Боюсь, я ее выдала. Когда я была молода, я была влюблена, это была огромная любовь, любовь всей моей жизни. Я ждала ребенка… но я его потеряла. Я потеряла их обоих… Его отцом был тот самый Альберто, с которым ты не была знакома и о котором ни разу не слышала. Это случилось до того, как вы с Фабрицио познакомились. Мы общались, когда я жила в Риме, но, вернувшись на Сицилию, я поняла, что… – Ида умолкла, глубоко вдохнула и, повернувшись к матери, продолжила: – Что я беременна.

Флора открыла было рот, но тут же закрыла, не найдя слов.

– Никто до сих пор не понимал, как он был мне дорог, – смело продолжала Ида. – Годами родители думали, что он просто случайный знакомый, друг Этторе Майораны. Юноша, от которого я должна была держаться подальше, поскольку мой отец препятствовал нашему общению. После той беременности я узнала, что другой у меня уже никогда не будет. Кто-то сказал бы, что это божественная кара. – И чуть тише добавила: – Раффаэле ведь врач, он понял, что я перенесла тяжелую внутриматочную инфекцию. Думаю, мне повезло, что после потери малыша я сама не умерла от заражения крови.

– Какой кошмар! Фабрицио, что она такое говорит? – Флора смотрела то на мужа, то на Иду, искренне недоумевая. – Как ты могла забеременеть? Ты ведь не была замужем!

– И правда, с порядочной девушкой такого не случится. «К алтарю идут девственницей» – ты даже не представляешь, сколько раз я слышала это от отца. Он называл меня не иначе как распутницей. Месяцами обращался ко мне только так. И это слово долго еще читалось в глазах самых близких мне людей. Наш отец воспитывал нас, не разговаривая с нами, а испепеляя нас укоряющим взглядом, отпуская жестокие шутки. Особенно это касалось меня.

– Твой отец был неправ. Но он заботился о семье. Ты знаешь, как его беспокоила репутация Клементи. Его родителям тяжко жилось, и он все вкладывал в семью, – горько сказала Мара.

– А то я не знаю.

Иде было прекрасно известно, что родители отца были крестьянами, работали на полях, собирали апельсины под раскаленным солнцем, не берегли себя и продавали урожай на площади Карло Альберто. Они с утра до ночи гнули спины, чтобы единственный сын, которого послал им Господь, мог иметь лучшее будущее.

– Как забыть, как он кричал мне, что все, что он построил с таким трудом, вот-вот развеется по ветру, как осенние листья. И все из-за глупой влюбленности его неблагодарной дочери. Влюбленности в студента-неудачника, у которого нет ни обеспеченного отца, ни нормального дома, только вдовая мать.

– Ида, ты, может, и права, но ты никогда не знала, что такое голод и бедность.

– Кажется, тебе это тоже неизвестно.

Мать кивнула:

– Но он-то знал.

Ида не стала раскрывать свои соображения насчет того, что отец, как ей всегда казалось, женился на матери только ради денег ее семьи. Она не могла высказать этого вслух.

– Он места себе не находил, – продолжала мать. – Перед его глазами так и стояла баронесса Мазини, обсуждающая во всех салонах Катании непотребное поведение дочери адвоката Клементи.

Ида, не веря своим ушам, зажмурилась. Вновь это имя преследовало ее. Она невольно сжала руки Флоры, которая ответила ей тем же.

– Его беспокоило, что к нему перестанут обращаться клиенты, что на карьере Фабрицио в таком случае тоже можно будет поставить крест. И это после всего, что он сделал, чтобы вернуться в город уважаемым человеком.

– Но при чем здесь баронесса Мазини? – удивилась Флора и бросила на мужа вопросительный взгляд. – И ты ничего мне не говорил! Мне! Своей жене!

Повисло молчание. Никто не осмеливался продолжить разговор, высказать всю правду. Поскольку молчание затянулось, Флора сама продолжила расспросы:

– А как же Раффаэле? Когда он узнал, что ты… что у тебя…

– Что у меня был мужчина? Он не устроил никакого скандала. Он от природы не такой. Или все дело в его профессии.

– Но как ты потеряла этого мужчину? Отца…

Казалось, Флора никак не могла остановиться, но, когда Фабрицио подошел и положил руку ей на плечо, она наконец-то умолкла.

Как я его потеряла?

Слова невестки отозвались болью в сердце Иды. Но она не могла рассказать о том, что произошло тогда. Ведь слова могут оживить слишком болезненные воспоминания. Поэтому она промолчала. Она не сказала Флоре о том, что на самом деле ее заставили сделать аборт. Что ребенка вырвали из ее чрева.

Занавес пал.

Если до сих пор у нее были лишь смутные, прерывистые воспоминания о том дне, наполненном ужасом, отчаянием и тревожным ожиданием, внезапно все встало у нее перед глазами ясно и больно, как прежде.

По щеке Иды побежала слеза, за ней другая. Как ни старалась, она не могла остановить рыдания. Она плакала, как тогда, она была той самой запуганной девочкой, которую отец тащил за руку, пока они не оказались перед распахнутой деревянной дверью незнакомого страшного дома.