Майорана стоял на верхней ступеньке мраморной лестницы клариссинского монастыря, облокотившись на колонну. Его серый пиджак был слегка помят. У ног – кожаный портфель. Поначалу Иде показалось, что он разглядывает дворик со статуей святой Бриджиды, но очень скоро она поняла, что ошибается. Этторе курил, а взгляд его распахнутых глаз был устремлен в пустоту. Затем он очнулся, засунул руку в карман пиджака и вытащил ручку. Зажав сигарету губами, принялся быстро выводить формулы прямо на пачке. Наконец его губы тронула легкая улыбка.

Что, если я его потревожу?

Она отогнала пришедшую в голову мысль. Уже несколько месяцев Ида наблюдала за этим юношей с красивым овалом лица и напомаженными волосами и успела понять, что ему не нравилось, когда его отвлекали.

Меж тем Этторе обернулся и помахал ей рукой, а затем поднял портфель.

Почему бы не попытаться?

Пока Этторе спускался по лестнице, Ида двинулась к нему навстречу.

– Синьор Майорана, мне кажется, с тех пор как я здесь работаю, я впервые вижу вас на улице.

Но уже на этой фразе Ида поняла, что перед этим человеком чувствует какую-то неловкость. Должно быть, виной тому была его замкнутость, резко контрастирующая с его пытливыми и живыми глазами.

– Вы мало меня знаете, синьорина Клементи. Я люблю природу. Я часто бываю во дворике, курю и размышляю. Самые лучшие минуты – те, в которые ты ничего не делал, не так ли? Я имею в виду, не делал ничего существенного, а просто размышлял, пытался понять, проводил расчеты. Вот посмотрите, что я сегодня набросал, пока вроде бы ничего не делал.

С этими словами он вытащил из кармана пачку «Македонии», плотно исписанную формулами.

Ида закусила губы.

– Можно посмотреть?

Она взяла пачку и неуверенно повертела в руке. Этторе подхватил ее и перевернул. Затем, заметно развеселившись, добавил:

– Если читать вверх ногами, то понять еще сложнее.

Ида покраснела как помидор, но только пожала плечами. Все еще не выпуская пачку из рук, Этторе спросил:

– Вы тоже идете на пьяцца Венеция?

– Да, как всегда.

– Тогда нам по пути.

Они пошли рядом, не говоря ни слова. Ида сжалась, смутившись, и стиснула сумочку в руке. Этторе забрал у нее сигареты и продолжил разглядывать свои формулы. Мотоцикл прогремел по булыжной мостовой, ревя глушителем. Он с усилием карабкался вверх по улице, с трудом выдерживая вес водителя и девушки, устроившейся позади него и свесившей ноги на левую сторону. При каждом содрогании мотоцикла она отчаянно верещала. Этторе недовольно покачал головой, вытащил сигарету, а пачку убрал в карман.

Ида давно уже ждала случая, чтобы поближе с ним познакомиться.

– Вам нравится в институте?

– Пожалуй. Уж точно больше, чем заниматься инженерным делом.

Он закурил и глубоко затянулся, из его пухлых губ медленно скользила тонкая дымка.

– Больше, чем быть инженером? – повторила она. – Отчего же?

– В последнее время лекции на факультете стали невыносимо скучны. Основное время уделялось практике, мы просто впустую тратили силы, зубря бесполезные понятия. Мне представляется, что наука должна идти по другому пути. Я бесконечно далек от эмпирики. Возможно, именно поэтому не умею сходиться с людьми. Говоря «с людьми», я подразумеваю всех без исключения.

– Должно быть, на это есть причина?

– Весь подлунный мир меня невыносимо раздражает или наводит скуку. А все люди существуют в подлунном мире. Пока не доказано обратное.

– Вы меня разыгрываете?

– Нисколько.

– Стало быть, вас можно назвать мизантропом.

– Все немного сложнее. Но пока остановимся на этом определении.

– И у вас нет друзей?

– Отчего же, есть. Мой бывший коллега по институту Альберто Гварнери. Он, несмотря на любовь к практическим занятиями, достаточно умен и ни разу не предложил ничего такого, что меня раздражает. Порой он пытается вытащить меня на прогулку, но это вполне сносно. Как я уже говорил, я люблю природу. Кроме того, я дружу с Гастоном Пике и Джованнино Джентиле. Но они не такие, как все. Нас роднит любовь к физике. А вам она близка?

– Физика? Или мизантропия? – пошутила Ида, но тут же осеклась, когда услышала, как собеседник неожиданно резко ответил:

– Разумеется, мизантропия. Я уже вижу, что с физикой у вас так себе.

Но, произнося последние слова, Этторе уже улыбался.

– На самом деле физика мне интересна, – обиженно заметила Ида, – но я куда больше предпочитаю литературу.

– И как же вы оказались в библиотеке Института физики? Не лучше ли было устроиться на филфак?

Ида сжала губы. Ей вовсе не хотелось откровенничать ни о Корбино, ни об отце.

– С чего-то же нужно начинать.

– Понимаю, – он снова выпустил дым. – Я тоже люблю читать. И особенно люблю философию.

– Правда?

В беседе о Ницше и Шопенгауэре время пролетело незаметно.

– Мой брат Сальваторе обожает Федора Достоевского и Льва Толстого, – продолжал Этторе. Ида заглянула ему в глаза, завороженная. Она обожала русскую литературу, и особенно Раскольникова, его история поразила ее до глубины души. Он думал, что достаточно силен, что может все что угодно, даже совершить преступление и выйти сухим из воды, а меж тем захлебнулся в чувстве вины.

Этторе улыбнулся.

– Синьорина Клементи, знаете, а мне нравится беседовать с вами о литературе. Пожалуй, даже больше, чем с братом. Раз уж мы так сошлись, предлагаю перейти на «ты», если вы не находите это зазорным.

Ида кивнула, охваченная внезапным порывом радости. Оказавшись на самом верху, они вышли к площади Маньянаполи, и девушка резко остановилась перед молочным магазином.

– Понимаю, что вас… то есть тебя… не особенно интересует практическая сторона бытия, но мне… нужно купить молока. – Она прикусила губу. – Не хочешь выпить молочный коктейль?

Вот так за бокалом взбитых сахарных сливок завязалась весьма непредвиденная дружба.