1 Слишком много агентов: борьба за пространство для мысленного повторения

Я могла бы медленно и успокаивающе повторять про себя список прекрасных цитат глубоких умов — если бы только смогла вспомнить хоть одну из этих проклятых штук.

— Дороти Паркер

То, что поначалу кажется полезной роскошью, дающей преимущество в стремительно меняющемся мире, со временем неизбежно превращается в необходимость. Сегодня мы все удивляемся, как вообще могли жить без телефонов, водительских прав, кредитных карт и компьютеров. То же самое когда-то произошло с языком и интенциональной установкой. То, что начиналось как Хороший Трюк, быстро переросло в практическую необходимость человеческой жизни, по мере того как наши предки становились все более социальными и все активнее пользовались языком. И, как уже отмечалось на более простом примере с HADD, хорошего тоже может быть в избытке. Постоянное ощущение присутствия ушедших из жизни знакомых в виде призраков — далеко не единственный случай чрезмерного срабатывания интенциональной установки в жизни наших предков. Практика приписывания избыточных намерений движущимся объектам в окружающей среде называется анимизмом, что буквально означает наделение движущегося душой (латинское anima). Люди, которые ласково уговаривают свои барахлящие автомобили или ругаются на компьютеры, демонстрируют реликтовые следы анимизма. Вероятно, они не относятся к собственным речевым актам вполне серьезно, а просто позволяют себе то, от чего им становится легче. Тот факт, что это действительно помогает им почувствовать себя лучше и практикуется, по-видимому, людьми всех культур, указывает на то, насколько глубоко в человеческой биологии укоренилось стремление относиться к вещам — особенно к тем, что вызывают досаду, — как к агентам, обладающим убеждениями и желаниями. Но если сегодня наши вспышки анимизма носят скорее ироничный и сглаженный характер, то в прежние времена стремление реки течь к морю, а также добрые или злые намерения дождевых туч воспринимались настолько буквально и серьезно, что могли стать вопросом жизни и смерти — например, для тех несчастных душ, которых приносили в жертву ради утоления ненасытных желаний бога дождя.

Простые формы того, что мы могли бы назвать практическим анимизмом, пожалуй, вовсе не являются ошибками, но представляют собой чрезвычайно полезные способы отслеживания тенденций в поведении сконструированных объектов — как живых организмов, так и искусственных изделий. Садовод, который пытается выяснить, что предпочитают ее цветы и овощи, или обманом заставляет ветку кизила подумать, будто наступила весна, и распустить почки, занося ее в теплое помещение, вовсе не должен впадать в крайности и задаваться вопросом, о чем грезят ее петунии. Даже физические системы, не имеющие создателя, порой бывает полезно описывать в интенциональных или анимистических терминах: река не буквально хочет вернуться в океан, но вода, как говорится, стремится к своему уровню, а молния ищет наилучший путь к земле. Неудивительно, что попытки объяснить обнаруженные в мире закономерности часто приводили к анимизму как к хорошему — и действительно обладающему прогностической силой — приближению для понимания невообразимо сложных лежащих в основе явлений.

Но порой тактика поиска объяснений с позиций интенциональной установки не приносила никаких плодов. Как бы ни хотелось нашим предкам предсказывать погоду, выясняя, чего она желает и какие убеждения питает в их отношении, это попросту не работало. Хотя, без сомнения, часто казалось, будто это работает. Время от времени танцы дождя вознаграждались дождем. Каков же был эффект? Много лет назад психолог-бихевиорист Б. Ф. Скиннер (1948) продемонстрировал поразительный эффект «суеверия» у голубей, которых поместили на случайный режим подкрепления. Время от времени, независимо от того, чем именно голубь был занят в данный момент, раздавался щелчок и выдавалась награда в виде пищевой гранулы. Вскоре голуби, переведенные на этот случайный режим, начали исполнять сложные «танцы»: они кивали, кружились и вытягивали шеи. Трудно удержаться от того, чтобы не вложить в птичьи головы следующий внутренний монолог: «Так, посмотрим: когда я получил награду в прошлый раз, я только что крутанулся на месте и вытянул шею. Попробуем еще раз... Нет, награды нет. Наверное, я недостаточно сильно крутанулся... Нет. Может быть, стоит один раз кивнуть, прежде чем кружиться и вытягивать шею... ДА-А-А! Отлично, так что я только что сделал?..» Разумеется, обладать языком вовсе не обязательно, чтобы стать жертвой подобных заманчивых иллюзий. Этот мысленный монолог лишь наглядно иллюстрирует динамику возникновения данного эффекта, который не требует осознанного размышления — достаточно лишь подкрепления. Но у вида, который действительно представляет себе и самого себя, и других агентов, этот эффект может многократно усиливаться. Если столь поразительно причудливое поведение можно вызвать у голубей, просто заманив их в ловушку случайного подкрепления, то нетрудно поверить, что схожие паттерны могли по счастливой случайности закрепиться и у наших предков, чья врожденная любовь к интенциональной установке подталкивала их к тому, чтобы населять мир невидимыми агентами или иными гомункулами — тайными кукловодами, стоящими за загадочными природными явлениями. Облака уж точно не выглядят как агенты, обладающие убеждениями и желаниями, поэтому вполне естественно предположить, что они — лишь инертные и пассивные объекты, которыми манипулируют скрытые силы, которые действительно выглядят как агенты: боги дождя, боги облаков и им подобные — если бы только мы могли их увидеть.

Эта странная, парадоксальная идея — нечто невидимое, что при этом выглядит как человек (имеет голову, глаза, руки и ноги, возможно, носит особый шлем), — отличается от других внутренне противоречивых сочетаний. Представьте себе коробку, внутри которой нет свободного пространства, чтобы складывать вещи, или жидкость, которая не мокрая. Грубо говоря, эти идеи недостаточно интересны, чтобы долго ломать над ними голову. Некоторая нелепица привлекает к себе больше внимания, чем другая. Почему? Просто потому, что наша память не безразлична к содержанию того, что она хранит. Одни вещи запоминаются нам лучше других, некоторые настолько интересны, что их практически невозможно забыть, а третьи — например, случайную цепочку слов «добровольцы тренер независимо суд тренировка» (выуженную мною «наугад» из первой попавшейся под руку газетной заметки) — можно удержать в памяти дольше нескольких секунд лишь в том случае, если вы либо намеренно повторите её про себя десятки раз, либо сочините какую-нибудь интересную историю, которая хоть как-то свяжет эти слова в осмысленную последовательность.

Сегодня мы все болезненно осознаем, что наше внимание — это ограниченный ресурс, за долю которого соперничает множество конкурентов. В этой информационной перегрузке, когда нас со всех сторон бомбардирует реклама, вкупе с массой других отвлекающих факторов, нет ничего нового; мы просто стали отдавать себе в этом отчет теперь, когда появились тысячи специалистов по разработке новых способов привлечения и удержания внимания. Нам — как и вообще всем живым существам — всегда требовались встроенные в нервную систему фильтры и предвзятости, позволяющие просеивать этот нескончаемый поток в поисках того, на что стоит обратить внимание, и эти фильтры отдают предпочтение определенным типам исключений или аномалий. Паскаль Буайе (2001) называет такие исключения контринтуитивными, но использует этот термин в довольно узком техническом смысле: контринтуитивные аномалии особенно заслуживают внимания и запоминаются лучше всего, если они нарушают всего одно или два базовых допущения по умолчанию о какой-то фундаментальной категории, такой как человек, растение или инструмент. Измышления, которые вообще не поддаются классификации, потому что они слишком абсурдны, не способны выдержать конкуренцию за наше внимание, а слишком пресные выдумки попросту недостаточно интересны. Невидимый топор без топорища и со сферическим обухом — это всего лишь раздражающая нелепица; топор, сделанный из сыра, — это уже слегка интригует (некоторые концептуальные художники неплохо зарабатывают, придумывая подобные курьезы), но говорящий топор — о, вот это уже способно удерживать внимание!

Соедините эти две идеи — сверхактивную предвзятость в поиске агентов и слабость к определенным типам запоминающихся сочетаний — и вы получите своего рода генератор вымысла. Всякий раз, когда происходит что-то загадочное, это запускает своего рода вздрог от любопытства — реакцию типа «Кто здесь?», которая начинает штамповать разного рода «гипотезы»: «Может, это Сэм, может, волк, может, падающая ветка, а может... ходячее дерево — о, а вдруг это ходячее дерево!» Можно предположить, что этот процесс почти никогда не порождает ничего жизнеспособного — возникают миллионы или миллиарды крошечных фантазий, которые почти мгновенно бесследно испаряются, пока однажды одна из них не зародится в самый подходящий момент, обладая именно той «изюминкой», которая заставит прокрутить ее в голове не раз, не два, а многократно. Так рождается линия идей — линия ходячих деревьев. Каждый раз, когда разум того, у кого она возникла, непроизвольно, а просто от праздности возвращается к этой любопытной идее, она становится немного сильнее — в том смысле, что вероятность ее повторного появления в его уме слегка возрастает. И снова. Она обретает некоторую способность к самокопированию, чуть большую способность к самокопированию, чем у других фантазий, с которыми она конкурирует за время в мозге. Это еще не мем — единица информации, которая вырывается из отдельного разума и распространяется в человеческой культуре, — но хороший протомем: слегка навязчивая, то есть часто возникающая и часто прокручиваемая в голове, излюбленная идейка.

(Эволюция целиком и полностью построена на процессах, которые почти никогда не происходят. Каждое рождение в любой эволюционной линии — это потенциальный акт видообразования, однако видообразование почти никогда не случается, ни разу на миллион рождений. Мутации в ДНК почти никогда не происходят — ни разу на триллион копирований, — но эволюция зависит от них. Возьмите совокупность редких случайностей — событий, которые почти никогда не происходят — и разделите их на счастливые случайности, нейтральные случайности и фатальные случайности; усильте эффекты счастливых случайностей — что происходит автоматически при наличии репликации и конкуренции, — и вы получите эволюцию.)

Новоиспеченные меметики часто упускают из виду тот факт, что часть «жизненного» цикла мема составляет его ежесекундное соперничество с другими идеями — не только с другими мемами, но и вообще с любой мыслью, которая может прийти в голову человеку, — внутри мозга-носителя. Прокручивание в голове — намеренное или невольное — и есть репликация. Мы можем попытаться сделать что-то мемом — или просто воспоминанием, — осознанно повторяя это про себя (номер телефона, правило поведения), либо же, если мы предоставим всему идти «своим чередом», врожденные предвзятости нашего мозга будут автоматически заставлять нас прокручивать в голове то, что их щекочет. Собственно говоря, именно в этом, вероятно, и кроется источник эпизодической памяти, нашей способности вспоминать события собственной жизни. Что у вас было на завтрак в ваш прошлый день рождения? Вы, скорее всего, не помните. А что на вас было надето во время свадьбы? Это вы, вероятно, помните, поскольку прокручивали это в памяти множество раз: до, во время и после свадьбы. В отличие от компьютерной памяти, представляющей собой хранилище равных возможностей, способное без труда записать всё, что в него загрузят, память человеческого мозга конкурентна и предвзята. Она формировалась на протяжении эонов эволюции, чтобы запоминать одни вещи легче, чем другие. Частично это достигается за счет избирательного повторения: мозг задерживает внимание на жизненно важном и стремится отбросить пустяки после первого же ознакомления. И со своей задачей он справляется весьма неплохо, ориентируясь на признаки, которые по стечению обстоятельств соответствовали тому, что оказывалось жизненно важным в прошлом. Хороший совет для потенциального мема звучит так: если хочешь множества повторений (репликаций), постарайся выглядеть важным!

Память человека предвзята в пользу жизненно важных сочетаний, но то же самое, по-видимому, верно и для памяти всех остальных животных. Однако память животных, вероятно, оставалась относительно невосприимчивой к фантазиям по простой причине: из-за отсутствия языка мозг животных не имел возможности наводнять себя лавиной комбинаций, не встречающихся в естественной среде. Каким образом встревоженная обезьяна могла бы выдумать противоречащее интуиции сочетание ходячего дерева или невидимого банана — идеи, которые действительно могли бы увлечь разум обезьяны, будь они только ему представлены?

Знаем ли мы наверняка, что нечто подобное процессу генерации фантазий происходило у нашего вида (и только у нашего вида) на протяжении тысяч лет? Нет, но это серьезная возможность, заслуживающая дальнейшего исследования. Используя лишь тот материал, который эволюция подготовила для других целей, эта гипотеза могла бы объяснить поразительно богатое воображение, которое каким-то образом должно быть ответственным за всемирный зверинец мифических существ и демонов. Поскольку самих этих монстров никогда не существовало, их пришлось «изобрести» — либо намеренно, либо непреднамеренно (подобно тому, как были изобретены языки). Это дорогостоящие творения, и исследования и разработки (НИОКР), необходимые для решения такой задачи, должны были обеспечиваться чем-то, что могло само себя окупить. Пока что я оставил эту гипотезу весьма неопределенной, но существуют и более конкретные ее формулировки, обладающие тем огромным преимуществом, что их следствия поддаются проверке. Мы можем начать прочесывать мифологию народов мира в поисках закономерностей, которые предсказывались бы одними версиями гипотезы, но не другими.

И нам не обязательно ограничиваться человеческим видом. Эксперименты по типу тех, что ставил Скиннер, провоцируя суеверия у голубей, могли бы пролить свет на предвзятости и уязвимые места в механизмах памяти обезьян — подобно тому, как знаменитые опыты Нико Тинбергена с чайками (1948, 1959) выявили особенности их восприятия. У взрослой самки чайки на клюве есть оранжевое пятно, в которое птенцы инстинктивно клюют, побуждая самку срыгнуть пищу и покормить их. Тинберген показал, что птенцы клюют еще охотнее утрированные картонные макеты оранжевого пятна — так называемые сверхнормальные стимулы. Паскаль Буайе (2001) отмечает, что на протяжении эонов люди также обнаруживали и эксплуатировали свои собственные сверхнормальные стимулы:

Не существует человеческого общества без какой-либо музыкальной традиции. Хотя эти традиции очень разнообразны, некоторые принципы можно обнаружить повсюду. Например, музыкальные звуки всегда ближе к чистому звуку, чем к шуму… Слегка преувеличивая, можно сказать, что из музыкальных звуков вы получаете «сверхгласные» (чистые частоты в отличие от смешанных, определяющих обычные гласные) и чистые согласные (производимые ритмическими инструментами и атакой большинства инструментов). Эти свойства делают музыку интенсифицированной формой звукового опыта, благодаря которой кора головного мозга получает очищенные и потому концентрированные дозы того, что обычно ее активирует… Это явление характерно не только для музыки. Люди повсеместно наполняют свое окружение артефактами, которые избыточно стимулируют их зрительную кору, например, предлагая чистые насыщенные цвета вместо тусклых коричневых и зеленых тонов привычной им среды… Точно так же наша зрительная система чувствительна к симметрии объектов. В частности, весьма важна двусторонняя (билатеральная) симметрия; когда две стороны животного или человека выглядят одинаково, это означает, что они обращены к вам лицом — а это важный аспект взаимодействия не только с людьми, но также с добычей и хищниками. И вновь, вы не найдете ни одной человеческой группы, где люди не создавали бы визуальных штуковин с подобным симметричным устройством, начиная от простейшего макияжа или прически и заканчивая узорами на тканях и внутренним убранством жилищ [с. 132–133].

Почему у других видов нет искусства? И вновь напрашивающийся ответ — что не означает, будто он доказан, а лишь то, что его вполне можно доказать, — заключается в том, что из-за отсутствия языка у них нет инструментов для создания суррогатных комбинаций стимулов, а следовательно, нет и той перспективы, которая позволяет исследовать комбинаторику собственных органов чувств.¹ Используя пристальное наблюдение и метод проб и ошибок, Тинберген искусно конструировал сверхнормальные стимулы, которые вовлекали его птиц (и других животных) в целую череду причудливых форм поведения. Без сомнения, животные порой и сами попадают в ловушку, случайно обнаружив в природе какой-нибудь сверхнормальный стимул и позволяя ему делать свое дело, но что они делают дальше? Повторяют это, если им приятно, однако генерация разнообразия, от которой зависит подлинное исследование возможностей дизайна, им, скорее всего, недоступна.

Подведем промежуточный итог: незабываемые нимфы, феи, гоблины и демоны, которыми переполнены мифологии всех народов, — это плоды воображения, порожденные нашей сверхактивной привычкой усматривать чью-то волю (агентность) во всем, что нас озадачивает или пугает. Это бездумно порождает колоссальное перенаселение идей об агентах, большинство из которых слишком глупы, чтобы хоть на мгновение удержать наше внимание; лишь немногие «хорошо сконструированные» проходят через турнир повторений, мутируя и совершенствуясь на ходу. Те же, что становятся общим достоянием и запоминаются, — это «прокачанные» победители миллиардов соревнований за время для мысленного повторения в мозгу наших предков. Это, конечно, не новая мысль, а лишь прояснение и расширение идеи, которая существовала на протяжении поколений. Как догадывался сам Дарвин:

«...вера в невидимые или духовные силы... кажется почти всеобщей... и нетрудно понять, как она возникла. Как только важные способности воображения, удивления и любопытства, вместе с некоторой способностью к рассуждению, развились хотя бы частично, человек естественным образом должен был почувствовать стремление понять происходящее вокруг него и начать смутно размышлять о собственном существовании». [1886, с. 65]

Пока все идет хорошо, но то, что мы сейчас объяснили, — это суеверие, а не религия. Поиски эльфов в саду или бабайки под кроватью — это (пока еще) не религия.

Чего же не хватает? Во-первых, веры! Ибо, хотя Дарвин и говорит о вере в духовные сущности, мы пока не предложили объяснения, которое обосновывало бы нечто столь же сильное. До сих пор ничего не было сказано о необходимости верить в ту навязчивую идею, которая то и дело прокручивается у вас в голове; это может быть предчувствие, или изумление, или даже навязчиво отрицаемая крупица паранойи — а то и просто увлекательный кусочек сюжета. Никто никогда не верил в Золушку или Красную Шапочку, однако их сказки вполне верно передавались (с мутациями) из поколения в поколение. Многие сказки компенсируют то, что они не являются былью, наличием морали, что придает им очевидную ценность — для рассказчиков и слушателей, — восполняющую тот факт, что они не представляют собой информацию об окружающем мире. У других мораль явно отсутствует — чему, спрашивается, учит наших детей «Златовласка»? Тому, что нельзя вламываться в чужие дома? — и они, должно быть, удерживаются в турнире по передаче информации по менее очевидным причинам. Как обычно бывает в эволюционном контексте, здесь есть постепенный подъем промежуточных состояний ума, который необходимо пройти: от содрогающегося сомнения (неужели в лесу и правда живут злые ведьмы?) и нейтрального очарования (ковер-самолет — только представьте!) через терзающую неуверенность (единороги? ну, я ни одного не видел) и вплоть до твердой убежденности (Сатана так же реален, как вон та лошадь). Одного лишь очарования достаточно, чтобы запустить процесс мысленного повторения и копирования. Почти у каждого в голове есть четкий и устойчивый образ единорога, хотя мало кто в них верит; но вряд ли у кого-то есть образ пуду, хотя у них имеется явное преимущество — они реально существуют (можете проверить). Религия — это нечто гораздо большее, чем просто очарование контринтуитивными сущностями, наделенными волей.

2. Боги как заинтересованные стороны

Отчего же боги надо мной,

Которые наверняка всё знают,

Так мало думают обо мне,

Что позволяют тебе уйти...

— Коул Портер, «Every Time We Say Goodbye»

Культ предков, должно быть, кажется привлекательной идеей тем, кто сам вот-вот станет предком. — Стивен Пинкер, «Как работает разум»

В то время как другие биологические виды используют интенциональную установку весьма ограниченно — для предвосхищения действий хищников и добычи, а также для небольшого запугивания и блефа, — мы, люди, буквально одержимы своими личными отношениями с другими: переживаем за свою репутацию, невыполненные обещания и обязательства, анализируем свои привязанности и верность. В отличие от других видов, вынужденных постоянно беспокоиться о затаившихся хищниках и скудеющих источниках пищи, мы, люди, по большому счету обменяли эти насущные заботы на другие. Плата, которую наш вид внес за безопасность жизни в больших группах взаимодействующих и общающихся субъектов с различными интересами, заключается в необходимости постоянно отслеживать эти сложные планы и меняющиеся взаимоотношения. Кому я могу доверять? Кто доверяет мне? Кто мои соперники, а кто — друзья? Кому я задолжал, и чьи долги мне следует простить или взыскать? Человеческий мир кишит подобной стратегической информацией, если использовать термин Паскаля Буайе, и самое главное в ней (как и в карточной игре) заключается в следующем: «В социальном взаимодействии мы предполагаем, что доступ других людей к стратегической информации не является ни совершенным, ни автоматическим» (2001, с. 155). Знает ли она, что я знаю, что она хочет уйти от мужа? Знает ли хоть кто-нибудь, что это я украл свинью? Сюжеты всех великих саг, трагедий и романов, а также всех ситкомов и комиксов строятся на напряжении и сложностях, возникающих из-за того, что действующие лица в мире обладают неодинаковой стратегической информацией.

Как люди справляются со всей этой сложностью?² Иногда, когда люди учатся новой карточной игре, учитель советует им выложить все карты на стол картинками вверх, чтобы каждый видел, что на руках у остальных. Это отличный способ обучения тактике игры. Он служит временным подспорьем для воображения: вы действительно видите то, что каждый человек в обычной ситуации скрывал бы, и потому можете строить свои рассуждения на фактах. Вам не приходится держать всё это в голове, ведь вы можете просто посмотреть на стол, как только понадобится подсказка. Это помогает развить навык мысленного представления того, где должны находиться карты, когда они скрыты. То, что работает за карточным столом, неосуществимо в реальной жизни. Мы не можем заставить людей раскрыть все свои секреты во время «тренировочной сессии» реальной жизни, но мы можем практиковаться «в автономном режиме», рассказывая и слушая истории, повествование в которых ведется от лица того, кто видит все карты вымышленных или исторических персонажей.

А что, если бы действительно существовали агенты, имеющие доступ ко всей стратегической информации! Какая мысль! Достаточно легко понять, что подобное существо — выражаясь термином Буайе, «агент с полным доступом» — представляло бы собой крайне привлекающий внимание вымысел, но, помимо этого, какая от него польза? Почему оно должно быть для людей важнее любой другой фантазии? Что ж, это могло бы помочь людям упростить размышления, необходимые для того, чтобы решить, как поступить дальше. Обзор мировых религий показывает, что агентами с полным доступом почти всегда оказываются предки — ушедшие, но отнюдь не забытые. По мере того как память об Отце шлифуется и приукрашивается во множестве пересказов детям, внукам и правнукам, его призрак может приобретать самые экзотические свойства, но в основе его образа лежит непревзойденное мастерство по части владения стратегической информацией. Помните, как часто казалось, будто отец с матерью знают в точности то, о чем вы думаете, и какую именно проказу пытаетесь скрыть? Предки устроены так же, только в гораздо большей степени: от них никуда не скрыться, даже вашим тайным мыслям, и никто другой тоже не сможет от них утаить свои секреты. Теперь вы можете переформулировать свои сомнения по поводу дальнейших действий: чего хотели бы мои предки от меня в сложившейся ситуации? Возможно, вы не в состоянии точно сказать, чего именно хотели бы от вас эти ярко воображаемые агенты, но, что бы это ни было, именно так вам и следует поступить.

Но почему мы, люди, столь упорно сосредоточиваем свои фантазии на наших предках? Ницше, Фрейд и многие другие теоретики культуры формулировали изощренные гипотезы о подсознательных мотивах и воспоминаниях, возникших в результате мифических сражений в глубине нашего человеческого прошлого; возможно, из этой жилы умозрительных рассуждений можно извлечь немало чистого золота, если переосмыслить её с прицелом на проверяемые гипотезы эволюционной психологии. Однако пока мы можем с большей уверенностью определить базовую ментальную предрасположенность, которая обусловливает это предубеждение, поскольку она значительно старше нашего вида. Млекопитающие и птицы, в отличие от большинства других животных, часто уделяют значительное родительское внимание своему потомству, но здесь наблюдаются огромные различия: выводковые виды — это те, у которых детеныши, как говорится, сразу встают на ноги, тогда как у гнездовых видов потомство требует длительной родительской заботы и обучения. Этот период обучения открывает массу возможностей для передачи информации от родителя к потомству в обход генов.

Биологов часто обвиняют в геноцентризме — представлении о том, будто всё в биологии объясняется действием генов. И некоторые биологи действительно перегибают палку в своем увлечении генами. Им не мешало бы напомнить, что Матушка-Природа геноцентристом не является! То есть сам процесс естественного отбора не требует, чтобы вся ценная информация передавалась исключительно «через зародышевую линию» (посредством генов). Напротив, если эту нагрузку могут надежно взять на себя неизменные факторы внешнего мира, Матушка-Природа только за — это разгружает геном. Рассмотрите различные постоянные факторы внешней среды, на которые полагается естественный отбор: те, что обусловлены фундаментальными законами физики (гравитация и т. д.), и те, что обеспечиваются долгосрочной стабильностью окружающей среды, на сохранение которых можно смело «рассчитывать» (соленость океана, состав атмосферы, цвета объектов, служащих триггерами, и т. д.). Сказать, что естественный отбор полагается на эти закономерности, означает лишь следующее: он создает механизмы, настроенные на эффективную работу в условиях, где данные закономерности проявляются. Конструкция этих механизмов предполагает наличие этих закономерностей точно так же, как конструкция марсохода предполагает гравитацию планеты, твердость и температурный диапазон её поверхности и так далее. (Он, к примеру, не рассчитан на работу в болотах Эверглейдс.) Кроме того, существуют закономерности, которые могут передаваться из поколения в поколение посредством социального обучения. Это особый случай надежных средовых закономерностей; они приобретают еще большее значение, поскольку сами подвержены естественному отбору, прямо или косвенно. За долгие эпохи сформировались и расширились две информационные супермагистрали. Генетические информационные каналы сами подвергались непрерывному совершенствованию на протяжении миллиардов лет — оптимизировалась структура хромосом, изобретались и улучшались корректирующие ферменты и так далее, — в результате чего была достигнута высокая точность и пропускная способность передачи генетической информации. Обучающий канал между родителем и потомком также оптимизировался посредством рекурсивного или итеративного процесса совершенствования. Как отмечают Авиталь и Яблонка (2000), «Эволюция передачи самих механизмов передачи имеет центральное значение для эволюции обучения и поведения» (с. 132).

Среди адаптаций, повышающих пропускную способность и точность передачи информации от родителя к потомству, особое место занимает импринтинг, при котором у новорожденного возникает легко запускаемое и мощное инстинктивное стремление приблизиться к первому увиденному им крупному движущемуся объекту, оставаться рядом с ним и уделять ему внимание. У млекопитающих стремление найти сосок и прильнуть к нему жестко закодировано генами, и это имеет побочный эффект, прагматично используемый последующими адаптациями: детеныши остаются там, где они могут наблюдать за матерью в перерывах между кормлением. Человеческие младенцы не являются исключением из этих правил для млекопитающих. Между тем, если посмотреть в противоположном направлении, родители генетически запрограммированы на то, чтобы уделять внимание младенцам. В то время как птенцов чайки непреодолимо привлекает оранжевое пятно, люди оказываются во власти особых пропорций «детского лица». Это вызывает реакцию в духе «Ой, какая она прелесть!» даже у самых закоренелых ворчунов. Как утверждали Конрад Лоренц (1950) и другие исследователи, корреляция между внешним видом лица младенца и заботливой реакцией взрослого отнюдь не случайна. Дело не в том, что детские лица как-то внутренне, сами по себе очаровательны (что бы это вообще значило?), а в том, что эволюция наткнулась на пропорции лица как на сигнал, запускающий родительские реакции, и этот сигнал оттачивался и усиливался на протяжении веков во многих эволюционных линиях. Мы любим младенцев и щенков не потому, что они милые. Всё как раз наоборот: мы считаем их милыми потому, что эволюция устроила нас так, чтобы мы любили существ, которые так выглядят. Эта корреляция настолько сильна, что измерения окаменелостей новорожденных динозавров использовались для подтверждения радикальной гипотезы о том, что некоторые виды динозавров были гнездовыми (Hopson, 1977; Horner, 1984). Классический анализ Стивена Джея Гулда (1980) постепенной инфантилизации черт Микки Мауса со временем служит элегантной демонстрацией того, как культурная эволюция может идти параллельно генетической, нацеливаясь на то, чему люди отдают инстинктивное предпочтение.

Но еще более мощной, чем предрасположенность взрослых реагировать по-родительски на детские лица, является склонность самих детенышей отвечать послушанием на родительские предписания — черта, наблюдаемая как у медвежат, так и у человеческих младенцев. Свободно плавающее обоснование нетрудно обнаружить: в генетических интересах родителей (но не обязательно других сородичей!) информировать, а не вводить в заблуждение свое потомство, поэтому эффективно (и относительно безопасно) доверять своим родителям. (Стерельны, 2003, приводит особенно тонкие замечания о компромиссах между доверием и подозрением в эволюционной гонке вооружений познания.) Как только информационная супермагистраль между родителем и ребенком прокладывается генетической эволюцией, она оказывается готовой к использованию — или злоупотреблению — любыми агентами со своими собственными целями или любыми мемами, чьи свойства позволяют извлекать выгоду из предрасположенностей, встроенных в эту магистраль.³

У родителей — или у тех, кого трудно от них отличить, — есть нечто близкое к прямой выделенной линии доверия; пусть она и не столь сильна, как гипнотическое внушение, но порой весьма к нему близка. Много лет назад моя пятилетняя дочь, пытаясь повторить выступление гимнастки Нади Команечи на перекладине, опрокинула стул у пианино и сильно прищемила кончики двух пальцев. Как мне было успокоить этого напуганного ребенка, чтобы безопасно довезти ее до отделения неотложной помощи? Меня осенило: я поднес свою руку к ее пульсирующей маленькой ручке и строго скомандовал: «Смотри, Андреа! Я научу тебя одному секрету! Ты можешь вытолкнуть боль в мою руку силой мысли. Давай, толкай! Толкай!» Она попробовала — и получилось! Она «вытолкнула боль» в папину руку. Облегчение (и изумление) наступили мгновенно. Эффект длился всего несколько минут, но, прибегнув по дороге еще пару раз к этому импровизированному гипнотическому обезболиванию, я довез ее до отделения неотложной помощи, где ей смогли оказать необходимую дальнейшую помощь. (Попробуйте это со своим ребенком, если представится случай. Возможно, вам так же повезет.) Я эксплуатировал ее инстинкты — хотя теоретическое обоснование пришло мне в голову лишь много лет спустя, когда я размышлял об этом случае. (Это поднимает интересный эмпирический вопрос: сработала бы моя попытка мгновенного гипноза столь же эффективно с каким-нибудь другим пятилетним ребенком, который не запечатлел меня как авторитетную фигуру? И если здесь замешан импринтинг, то насколько мал должен быть ребенок, чтобы так успешно запечатлеть родителя? Нашей дочери было три месяца, когда мы ее удочерили.)

«Естественный отбор создает мозг ребенка со склонностью верить всему, что говорят ему родители и старейшины племени» (Докинз, 2004a, с. 12). Неудивительно поэтому, что религиозные лидеры во всех уголках мира набрели на идею дополнительного авторитета, который дает им принятие обращения «Отец» — но это значит забегать вперед в нашем повествовании. Мы все еще находимся на том этапе, когда, по утверждению Буайе, наши предки невольно вызывали в воображении фантазии о своих предках, чтобы разрешить некоторые из своих сомнений относительно того, что делать дальше. Важная особенность гипотезы Буайе заключается в том, что эти воображаемые агенты с полным доступом к информации обычно не считаются всеведущими; если вы потеряете нож, вы не решите автоматически, что они знают, где он находится, если только кто-то его у вас не украл или вы сами не обронили его в компрометирующем месте во время тайного свидания — то есть если только эта информация не является стратегической. А предки знают всю стратегическую информацию, потому что они в ней заинтересованы. То, что делаете вы и ваши родичи, волнует их по той же причине, по какой это волнует ваших родителей, и по той же причине, по какой вам не все равно, что делают ваши дети и как их воспринимают в обществе. Буайе предполагает, что идея всеведения — бога, который знает абсолютно всё обо всем, включая то, где лежат ключи от вашей машины, какое самое большое простое число меньше квадриллиона и сколько песчинок на этом пляже, — это более позднее новшество, элемент усложнения или интеллектуального наведения порядка, принятый теологами гораздо позже. Существуют экспериментальные доказательства в пользу этой гипотезы. Людей с детства учат, и потому они открыто признают, что Бог знает всё, но они не опираются на это представление, когда рассуждают о Боге непроизвольно. Корневая идея — та, которой люди пользуются на самом деле, когда не заботятся о «теологической правильности» (Барретт, 2000), — заключается в том, что предки или боги знают то, что имеет наибольшее значение: тайные желания, замыслы, тревоги и муки совести. Боги знают, у кого какие скелеты в шкафу, как говорится.

3 Как заставить богов говорить с нами

Нет ничего более трудного и потому более ценного, чем умение принимать решения. — Наполеон Бонапарт

Но какая нам польза от знаний богов, если мы не можем их от них получить? Как можно было общаться с богами? Наши предки (пока они были живы!) натолкнулись на чрезвычайно остроумное решение: гадание. Все мы знаем, как трудно принимать важнейшие жизненные решения: упорствовать ли в своей правоте или признать проступок, переехать или остаться на прежнем месте, идти на войну или нет, следовать ли зову сердца или разуму? Мы до сих пор так и не придумали удовлетворительного систематического способа решать подобные вопросы. Любая вещь, способная облегчить бремя раздумий о том, как сделать этот нелегкий выбор, обречена быть привлекательной. Возьмем, к примеру, подбрасывание монетки. Зачем мы это делаем? Чтобы избавить себя от необходимости искать причину, чтобы предпочесть вариант А варианту Б. Нам нравится иметь причины для своих поступков, но иногда в голову не приходит ничего достаточно убедительного, а мы понимаем, что решать нужно быстро, поэтому и придумываем некое нехитрое приспособление — внешний объект, который примет решение за нас. Но если решение касается чего-то судьбоносного, например, идти ли на войну, жениться ли или признаться в содеянном, то подбрасывание монетки выглядело бы слишком... ну, легкомысленно. В таком случае выбор без веской на то причины выглядел бы слишком явным признаком некомпетентности, и, кроме того, если решение действительно настолько важно, то после того, как монетка упадет, вам придется столкнуться со следующим выбором: соблюдать ли только что принятое обязательство подчиниться результату броска или все же передумать? Сталкиваясь с подобными дилеммами, мы осознаем необходимость в каком-то средстве посильнее, чем бросок монетки. В чем-то более церемонном, более впечатляющем — вроде гадания, которое не просто говорит вам, что делать, но и дает вам обоснование (если, конечно, прищуриться как следует и дать волю воображению). Ученые обнаружили комично-разнообразное изобилие древних способов перекладывания важных решений на неподконтрольные внешние факторы. Вместо подбрасывания монетки можно подбрасывать стрелы (беломантия), прутья (рабдомантия), кости или карты (сортилег), а вместо гадания на чайных листьях (тассеомантия) можно исследовать печень жертвенных животных (гепатоскопия), другие внутренности (гаруспиция) или вылитый в воду расплавленный воск (цероскопия). Существуют также молеософия (гадание по родинкам), миомантия (гадание по поведению грызунов), нефомантия (гадание по облакам) и, конечно же, старые добрые фавориты — нумерология и астрология, среди десятков других способов.⁴

Один из наиболее правдоподобных аргументов Джулиана Джейнса в его блестящей, но причудливой и ненадежной книге «Происхождение сознания в процессе распада двухпалатного разума» (1976) заключался в том, что этот бурный всплеск разнообразных способов перекладывания ответственности на внешнее решающее устройство был проявлением растущих трудностей людей с самоконтролем по мере того, как человеческие группы становились больше и сложнее (глава 4, «Перемена ума в Месопотамии», с. 223–254). И как недавно отметили Палмер и Стедман, «главный эффект гадания заключается в том, что оно снижает ответственность при принятии решений и тем самым уменьшает взаимное озлобление, которое может возникнуть вследствие неверных решений» (2004, с. 145). Свободно плавающее обоснование здесь достаточно очевидно: если уж вы собираетесь переложить ответственность, переложите ее на то, что, в свою очередь, не сможет уклониться от нее и что можно будет обвинить, если дела пойдут плохо. И, как обычно бывает с адаптациями, вам не нужно понимать их смысл, чтобы извлекать из них пользу. Гадание — то, что Джейнс назвал «экзопсихическими методами мышления или принятия решений» (с. 245), — могло набрать популярность просто потому, что тем, кто случайно к нему прибегал, результаты нравились достаточно, чтобы делать это снова и снова, а затем и другие начали их копировать, и это вошло в обычай, хотя никто толком не понимал почему.

Джейнс отмечал (с. 240), что сама идея случайности возникла совсем недавно: в прежние времена невозможно было даже заподозрить, что какое-то событие является абсолютно случайным; считалось, что все имеет какой-то смысл, если бы мы только знали какой. Сознательный выбор в пользу бессмысленного варианта лишь для того, чтобы принять хоть какое-то решение и жить дальше, — вероятно, гораздо более позднее ухищрение, даже если именно это соображение объясняет, почему оно действительно было полезно людям. В отсутствие подобного ухищрения важно было верить, что кто-то где-то, знающий, как правильно, подсказывает вам. Подобно волшебному перу слоненка Дамбо, некоторые костыли для души работают только тогда, когда вы в них верите.⁵

Но что значит сказать, что такой метод работает? Лишь то, что он действительно помогает людям обдумывать свои стратегические затруднения и затем принимать своевременные решения — даже если сами эти решения благодаря этому процессу не становятся более взвешенными. А это немало. На самом деле при различных обстоятельствах это может оказать колоссальную поддержку. Представьте, что люди, стоящие перед трудным выбором, обычно располагают всей информацией, необходимой для принятия обоснованных решений, но просто не осознают этого или не доверяют собственному суждению так, как следовало бы. Все, что им нужно, чтобы выбраться из ступора и укрепить дух для решительных действий, — это... небольшая помощь друзей, их воображаемых предков, незримо парящих рядом и указывающих им, что делать. (Такой психологический ресурс, конечно, оказался бы под угрозой из-за скептиков, которые ходят вокруг и высмеивают честность гадания, и, вероятно, именно это осознание — пусть даже подсознательное и невысказанное — всегда порождало враждебность по отношению к скептикам. Тс-с. Не разрушайте чары; этим людям нужен этот костыль, чтобы держать себя в руках).

Даже если люди в целом не способны принимать верные решения на основе имеющейся у них информации, может им казаться, что гадание помогает им обдумывать свои стратегические затруднения, и именно это может побуждать их цепляться за данную практику. По непонятным для них причинам гадание приносит облегчение и позволяет почувствовать себя лучше — совсем как табак. И заметьте, что ничего из этого не является генетической передачей. Мы говорим о культурно передаваемой практике гадания, а не об инстинкте. Нам не обязательно сейчас решать эмпирический вопрос о том, являются ли мемы гадания мутуалистическими мемами, которые действительно повышают приспособленность своих хозяев, или мемами-паразитами, без которых им было бы лучше. В конечном счете было бы неплохо получить научно обоснованный ответ на этот вопрос, но на данный момент меня интересуют сами эти вопросы. Заметьте также, что это оставляет полностью открытой возможность того, что гадание (при определенных обстоятельствах, которые еще предстоит обнаружить и подтвердить) является мутуалистическим мемом просто потому, что это правда — потому что действительно есть Бог, который знает, что на сердце у каждого, и по особым случаям указывает людям, что делать. В конце концов, причина, по которой в любой человеческой культуре вода считается необходимой для жизни, заключается в том, что она действительно необходима для жизни. Пока же я хочу сказать лишь то, что гадание, которое встречается практически повсеместно в человеческой культуре (включая, разумеется, искателей астрологических прогнозов и нумерологов, которые до сих пор населяют нашу высокотехнологичную западную культуру), можно понимать как естественное явление, окупающее себя биологической монетой репликации, независимо от того, является ли оно на самом деле источником надежной информации — стратегической или какой-либо иной.

4. Шаманы как гипнотизеры

Каждому, кто ходит к психиатру, нужно проверить голову.

— Сэмюэл Голдвин

Гадание — это один из родов ритуалов, распространенных по всему миру; исцеляющие ритуалы, проводимые местными шаманами (или «знахарями»), представляют собой другой такой род. Как они возникли? В книге «Ружья, микробы и сталь» (1997) Джаред Даймонд показал, что в первом приближении в каждой культуре на каждом континенте в процессе многовековых поисков люди открыли все местные съедобные растения и животных, включая и те, что требуют сложной обработки, чтобы стать неядовитыми. Более того, они одомашнили все местные виды, которые вообще поддавались одомашниванию. У нас было достаточно времени, ума и любопытства, чтобы провести почти исчерпывающий поиск возможностей, что теперь подтверждается высокотехнологичными методами генетического анализа одомашненных видов и их ближайших диких сородичей. Логично предположить, что мы также проделали огромную работу по выявлению большинства, если не всех, доступных в данной местности лекарственных трав, даже тех, которые требуют сложной очистки и приготовления. Эти процедуры поиска оказались настолько эффективными и надежными, что в последние годы фармацевтические компании начали инвестировать в антропологические исследования, энергично присваивая — а в некоторых случаях просто крадя — плоды этих «примитивных» исследований и разработок коренного населения во всех тропических лесах и на отдаленных островах. Это рьяное присвоение «прав интеллектуальной собственности» и «коммерческих тайн» экономически наивных народов, как бы прискорбно оно ни было, служит прекрасным примером рассуждения по принципу cui bono? (кому выгодно?) в эволюционной биологии. Исследования и разработки дороги и требуют много времени; любая информация, прошедшая испытание временем и воспроизводившаяся веками, должна была как-то себя окупить, а значит, ее, вероятно, стоит сплагиатить! (Cui bono? (кому выгодно?) Она могла окупать себя тем, что помогала длинной веренице обманщиков дурачить своих клиентов, так что не стоит полагать, будто эта плата приносила пользу всем сторонам.)

То, что люди принимают травы для облегчения симптомов или даже излечения болезней, не вызывает недоумения или удивления, но зачем нужны все сопутствующие (и зачастую ужасающие) ритуалы? Антрополог Джеймс Маккленон (2002) изучил структуру ритуалов целителей по всему миру и обнаружил, что они убедительно подтверждают гипотезу: люди раз за разом открывали эффект плацебо, а точнее — силу гипноза, которой часто способствовало употребление или вдыхание галлюциногенов или других веществ, изменяющих сознание (см. также Schumaker, 1990). Ритуальное целительство, как утверждает Маккленон, повсеместно распространено потому, что оно действительно работает — конечно, не идеально, но гораздо лучше, чем обычно склонны признавать представители западной медицины. Действительно, здесь наблюдается совпадение: недуги, для облегчения которых люди обращаются к шаманам и платят им, — это как раз те расстройства, которые особенно податливы лечению с помощью эффекта плацебо: психологический стресс и сопутствующие ему симптомы, а также родовые муки, если назвать, пожалуй, самый интересный случай.

Роды у Homo sapiens — событие особенно стрессовое, и, конечно же, время его наступления — в отличие от травм при несчастных случаях или нападениях — можно предсказать довольно точно, что делает его идеальным поводом для сложных церемоний, требующих значительного времени на подготовку. Поскольку показатели младенческой и материнской смертности при родах в дотехнологическую эпоху, по-видимому, были так же высоки, как и сегодня в нетехнологических культурах, существовали все условия для сильного давления отбора в пользу коэволюции любого метода лечения (передающегося культурным путем) и восприимчивости к лечению (передающейся генетически), способных повысить шансы на выживание. Подобно тому как переносимость лактозы развилась у народов, обладавших культурой молочного животноводства, гипнабельность могла развиться у народов, обладавших культурой ритуалов исцеления.

Я выдвигаю гипотезу, что шаманские ритуалы представляют собой гипнотическую индукцию, что шаманские действия содержат внушение, что реакции клиентов эквивалентны реакциям, вызываемым гипнозом, и что результаты шаманского лечения коррелируют с гипнабельностью пациентов. [McClenon, 2002, p. 79]

Эти гипотезы вполне поддаются проверке и, как утверждает Маккленон, правдоподобно объясняют происхождение некоторых черт (ритуалов и верований), которые можно встретить практически в любой религии. Интересно, что показатели гипнабельности сильно варьируют: около 15 процентов человеческой популяции демонстрируют высокую восприимчивость к гипнозу, и здесь, по всей видимости, присутствует генетический компонент, который (насколько мне известно) пока еще плохо изучен. Согласно многочисленным антропологическим свидетельствам, шаманство часто является семейным делом, но это, разумеется, может быть полностью обусловлено вертикальной культурной передачей (шаманских мемов от родителя к ребенку).

Но почему вообще люди восприимчивы к эффекту плацебо? Является ли это уникальной адаптацией человека (зависящей от языка и культуры) или же подобные эффекты наблюдаются и у других видов? Этот вопрос остается предметом современных исследований и споров. Одна из самых остроумных обсуждаемых гипотез принадлежит Николасу Хамфри (Humphrey, 2002) — гипотеза «экономического управления ресурсами». Организм обладает множеством ресурсов для излечения собственных недугов: болью, призванной предотвратить активность, которая может усугубить травму; лихорадкой для борьбы с инфекцией; рвотой для очищения пищеварительной системы от токсинов; и иммунным ответом, если называть самые мощные. Все они эффективны, но обходятся недешево; их чрезмерное или преждевременное использование организмом может в конечном итоге принести ему больше вреда, чем пользы. (Полномасштабные иммунные ответы обходятся особенно дорого, и только самые здоровые животные могут содержать полностью экипированную армию антител.) Когда организм должен не жалеть средств в надежде на быстрое излечение? Только тогда, когда это безопасно или когда помощь уже близко. В противном случае организму, возможно, разумнее поскупиться на дорогостоящее самолечение. Эффект плацебо, согласно этой гипотезе, является запускающим триггером, приказывающим организму задействовать все резервы, потому что есть надежда. У других видов переменная надежды, по-видимому, настраивается на основе любой информации, которую животное может извлечь из окружающей обстановки (безопасно ли в логове или посреди стада, достаточно ли вокруг еды?); у нас же переменной надежды могут манипулировать авторитетные фигуры. Эти вопросы заслуживают дальнейшего исследования.

В главе 3 я кратко представил гипотезу о том, что в нашем мозге в процессе эволюции мог сформироваться «центр бога», но отметил, что пока лучше считать его центром «как-его-там», который позже был приспособлен или использован религиозными надстройками того или иного рода. Теперь у нас есть правдоподобный кандидат на заполнение этого пробела: активатор гипнабельности. Более того, в своей недавней книге «Ген бога», нейробиолог и генетик Дин Хамер (Hamer, 2004) утверждает, что обнаружил ген, который вполне подходит на эту роль. Ген VMAT2 — один из многих генов, кодирующих белки (моноамины), выполняющие основную работу в мозге. Это белки, которые переносят сигналы, управляющие всеми нашими мыслями и поведением: нейромодуляторы и нейромедиаторы, снующие туда-сюда между нейронами, а также транспортеры внутри нейронов, которые выполняют всю «домашнюю работу», восстанавливая запасы нейромодуляторов и нейромедиаторов. Прозак и многие другие психоактивные или меняющие настроение препараты, разработанные в последние годы, работают за счет усиления или подавления активности того или иного моноамина. Ген VMAT2 у людей полиморфен, что означает наличие различных его вариантов у разных людей. Таким образом, варианты гена VMAT2 идеально подходят для того, чтобы объяснить различия в эмоциональных или когнитивных реакциях людей на одни и те же стимулы, и могли бы прояснить, почему одни люди относительно невосприимчивы к гипнотической индукции, в то время как другие легко погружаются в транс. Все это еще далеко не доказано, и изложение Хамером своей гипотезы отличается скорее энтузиазмом, нежели тонкостью — слабость, которая может оттолкнуть исследователей, готовых в противном случае отнестись к ней серьезно. Тем не менее нечто подобное его гипотезе (но, вероятно, гораздо более сложное) имеет отличные шансы на подтверждение в ближайшем будущем, по мере дальнейшего анализа функций белков и кодирующих их генов.

Часть того, что так интригует в этом направлении исследований, заключается в том, насколько оно нередукционистское! Насколько мне известно, Маккленон и Хамер работали независимо друг от друга. Во всяком случае, никто из них не упоминает другого, и ни одного из них не рассматривают Буайе, Атран или другие антропологи. В этом нет ничего удивительного. Сотрудничество между генетиками и нейробиологами, с одной стороны, и антропологами, археологами и историками — с другой, начатое Луиджи Лукой Кавалли-Сфорца и его коллегами, — тенденция недавняя и фрагментарная. На ранних этапах такой междисциплинарной работы ложные старты и разочарования неизбежно будут превосходить числом триумфы, и я ничего не обещаю относительно перспектив конкретных гипотез Маккленона или Хамера. Однако они служат ярким и доступным примером открывающихся возможностей. Вспомните мысль Докинза, процитированную в главе 3: «Если нейробиологи найдут в мозге „центр бога“, ученые-дарвинисты вроде меня захотят узнать, почему этот центр развился в ходе эволюции. Почему те из наших предков, у которых была генетическая склонность к формированию „центра бога“, выживали лучше, чем их соперники, у которых ее не было?» (2004b, p. 14). Теперь у нас есть ответ на вопрос Докинза, который со временем можно будет проверить на практике, и он опирается не только на биохимические факты, но и на весь мир культурной антропологии.⁶ Почему выжили те, у кого была эта генетическая склонность? Потому что у них, в отличие от тех, у кого этого гена не было, была медицинская страховка! В эпохи, предшествовавшие современной медицине, шаманское целительство было единственным спасением в случае болезни. Если вы были органически невосприимчивы к лечебным процедурам, которые шаманы терпеливо совершенствовали на протяжении веков (культурная эволюция), вам некому было оказать медицинскую помощь. Если бы шаманов не существовало, наличие этого варианта гена не давало бы никакого преимущества при отборе, но накопленные ими мемы, их культура шаманского целительства могли создать мощный гребень давления отбора в адаптивном ландшафте, которого иначе просто не возникло бы.

Это все еще не подводит нас к организованной религии, но подводит к тому, что я буду называть народной религией, — тем видам религии, которые не имеют ни записанных вероучений, ни богословов, ни иерархии служителей.⁷ До того как возникли великие организованные религии, существовали народные религии, и именно они создали ту культурную среду, из которой смогли выделиться религии организованные. У народных религий есть ритуалы, предания о богах или сверхъестественных предках, запретные и обязательные практики. Как и в случае с народными сказками, изречения народной религии имеют настолько распределенное авторство, что правильнее говорить, будто у них вообще нет авторов, а не то, что их авторы неизвестны. Подобно народной музыке,⁸ ритуалы и песни народной религии не имеют композиторов, а их табу и другие моральные предписания не имеют законодателей. Осознанное, преднамеренное авторство появляется позже, после того как структура базовых элементов культуры оттачивалась и шлифовалась многими поколениями — без какого-либо предвидения, без умысла, исключительно благодаря процессу дифференциальной репликации в ходе культурной передачи. Возможно ли все это? Конечно. Язык — это поразительно сложный и прекрасно устроенный культурный артефакт, и ни один конкретный создатель-человек не может приписать его заслугу себе. И точно так же, как некоторые черты письменных языков представляют собой явные рудиментарные следы их чисто устных предшественников,⁹ некоторые черты организованной религии окажутся рудиментарными следами народных религий, от которых они произошли. Под рудиментарными следами я имею в виду следующее: сохранение народной религии на протяжении многих поколений — ее саморепликация перед лицом неумолимой конкуренции — требует адаптаций, которые присущи исключительно устной традиции и которые больше не являются строго необходимыми (с точки зрения обратного проектирования), но сохраняются просто потому, что пока не стали слишком затратными, чтобы быть отсеянными отбором.

5 Приемы инженерии памяти в бесписьменных культурах

Весь объем знаний бактаманов хранится в умах 183 представителей этого племени, а поддерживают его лишь скромный набор загадочных вещественных символов (значение которых зависит от ассоциаций, сложившихся вокруг них в сознании нескольких старейшин) да ограниченное, настороженное общение с членами нескольких соседних общин.

— Фредрик Барт. «Ритуал и знание у бактаманов Новой Гвинеи»

Люди, судя по всему, являются единственными животными, которые спонтанно прибегают к творческой, ритмической координации движений тела ради расширения возможностей сотрудничества (например, поют и покачиваются в такт при совместной работе).

— Скотт Атран. «В богов веруем»

У каждой народной религии есть ритуалы. Для эволюциониста ритуалы выделяются подобно павлинам на залитой солнцем поляне. Обычно они невероятно дорого обходятся: зачастую они включают в себя намеренное уничтожение ценной пищи и другого имущества — не говоря уже о человеческих жертвоприношениях, — часто оказываются физически изнурительными или даже травмирующими для участников и, как правило, требуют внушительных затрат времени и сил на подготовку. cui bono? (кому выгодно?) Кто или что выигрывает от всех этих непомерных расходов? Мы уже видели два пути, по которым ритуалы могли бы окупать себя: как психологически необходимые элементы техник гадания или как процедуры гипнотического внушения в шаманском целительстве.¹⁰ Однажды возникнув для этих целей, они могли быть впоследствии адаптированы — экзаптированы, как выразился бы покойный Стивен Джей Гулд, — для других нужд. Но существуют и другие возможности, которые стоит рассмотреть.

Антропологи и историки религии на протяжении многих поколений строили теории о значении и функциях религиозных ритуалов, как правило, с ограниченных позиций, игнорирующих эволюционный контекст. Прежде чем перейти к рассуждениям о ритуалах как о символическом выражении тех или иных глубоких потребностей или убеждений, нам следует рассмотреть аргументы в пользу того, что ритуалы — это процессы улучшения памяти, выработанные культурной эволюцией (а не какими-либо сознательными создателями!) для повышения точности копирования в самом процессе передачи мемов, который они обеспечивают. Один из самых наглядных уроков эволюционной биологии заключается в том, что любую эволюционную линию, в которой ломается или даже слегка портится механизм копирования, в будущем ждет скорое вымирание. Без высокой точности копирования любые улучшения структуры, случайно возникшие в эволюционной линии, обычно утрачиваются почти мгновенно. Трудно доставшиеся достижения, накопленные за многие поколения, могут быть утрачены в результате нескольких ошибочных репликаций, а драгоценные плоды исследований и разработок испаряются в одночасье. Поэтому мы можем быть уверены, что любые потенциальные религиозные традиции, у которых нет надежных способов сохранения своего устройства на протяжении веков, обречены на забвение.

Сегодня мы можем наблюдать рождение и быструю смерть культов, когда первые приверженцы теряют веру или интерес и разбегаются, не оставляя почти никаких следов уже через несколько лет. Даже если члены подобной группы страстно желают сохранить ее, их стремления окажутся тщетными, если они не воспользуются технологиями репликации. Сегодня письменность (не говоря уже о видеозаписях и других высокотехнологичных носителях информации) предоставляет очевидную информационную магистраль для этих целей. И с самых первых дней существования письменности люди остро осознавали необходимость не только оберегать священные документы от повреждения и разрушения, но и копировать их снова и снова, сводя к минимуму риск утраты за счет распространения множества копий. На протяжении многих веков до изобретения подвижного шрифта, который впервые сделал возможным массовое производство идентичных экземпляров, целые залы писцов, сидевших плечом к плечу за своими столами, записывали под диктовку чтеца, превращая один хрупкий и потрепанный экземпляр в десятки новых — живой копировальный аппарат из людей. Поскольку оригиналы, с которых делались копии, за это время по большей части превратились в прах, без усилий этих писцов у нас не было бы достоверных текстов античной литературы, как священной, так и светской: ни Ветхого Завета, ни Гомера, ни Платона и Аристотеля, ни «Эпоса о Гильгамеше». Например, самые ранние из дошедших до нас копий диалогов Платона были созданы спустя века после его смерти, и даже свитки Мертвого моря и евангелия из Наг-Хаммади (Pagels, 1979) представляют собой списки текстов, составленных сотнями лет ранее.

Текст, начертанный чернилами на папирусе или пергаменте, подобен твердой споре растения, которая может веками лежать невредимой в песке, прежде чем попадет в подходящие условия, сбросит свой панцирь и прорастет. В устных же традициях, напротив, носитель — произнесенный стих или спетый припев — живет всего несколько секунд и должен проникнуть в чьи-то уши — в как можно большее их число — и прочно запечатлеться в как можно большем количестве умов, чтобы избежать забвения. Закрепиться в мозгу — быть услышанным и замеченным на фоне конкурентов — это меньше половины дела. Постоянное повторение, будь то наедине с самим собой в собственном мозгу или в унисон при публичном воспроизведении, — вопрос жизни и смерти для мема, передающегося устным путем.¹¹

Если вы хотите освежить в памяти порядок воскресного богослужения в своей церкви или проверить, нужно ли стоять или сидеть во время заключительного благословения, то почти наверняка найдется текст, к которому можно обратиться. Все подробности напечатаны, возможно, в конце каждого сборника гимнов или в «Книге общих молитв», а если и не там, то, по крайней мере, в текстах, которые всегда под рукой у священника, пастора, раввина или имама. Никому не нужно заучивать наизусть каждую строчку каждого призыва, каждую молитву, каждую деталь облачения, музыки, манипуляций со священными предметами и так далее, поскольку все они зафиксированы в том или ином официальном источнике. Но ритуалы никоим образом не являются исключительным достоянием письменных культур. На самом деле религиозные ритуалы бесписьменных обществ зачастую более детальны, обычно гораздо требовательнее в физическом плане и попросту дольше по продолжительности, чем ритуалы организованных религий. Более того, шаманы не ходят в официальные шаманские семинарии, и не существует никакого Совета епископов или аятолл, которые осуществляли бы контроль качества. Как же приверженцы этих религий умудряются сохранять в памяти все детали на протяжении поколений?

Простой ответ таков: никак! Они не могут этого сделать! И доказать обратное на удивление трудно. Хотя представители бесписьменной культуры могут быть практически единодушны в своей убежденности, что их ритуалы и верования в совершенстве сохранялись на протяжении «сотен» или «тысяч» поколений (а тысяча лет — это всего лишь около пятидесяти поколений), с какой стати мы должны им верить? Существуют ли какие-либо доказательства, подтверждающие эту традиционную убежденность? Кое-какие есть.

Большой ажиотаж, сопровождавший открытие учеными ритуальной традиции намбудири, был связан с тем, что, хотя тексты с описанием ведических ритуалов существуют, намбудири ими не пользовались. Исключительно бесписьменными средствами они поддерживали эту сложную ритуальную традицию с поразительной точностью (если судить по многовековым «Шраута-сутрам»). [Lawson and McCauley, 2002, p. 153]

Таким образом, на первый взгляд кажется, что намбудири — это, возможно, уникально удачливая бесписьменная культура, обладающая хоть какими-то доказательствами в пользу своей убежденности в том, что они сохранили свои ритуалы в первозданном виде. Если бы не ведические тексты, которые, как предполагается, были им неизвестны и к которым они никогда не обращались на протяжении многих лет, не существовало бы фиксированного критерия, позволяющего оценить их уверенность в древности своих традиций. Но, увы, эта история слишком хороша, чтобы быть чистой правдой. Традиция намбудири может быть устной, но сами они не являются неграмотными (некоторые из их жрецов, к примеру, преподают инженерное дело), и трудно поверить, что они оставались полностью изолированными от ведических текстов. «Известно, что в течение шестимесячного периода инициации — во время обучения, подготовки и репетиций, предшествующих самому событию, — используются записные книжки, составленные старшими ачарьями, которые уже принимали участие в предыдущих ритуалах».¹² Так что намбудири на самом деле не являются независимым эталоном того, насколько точной может быть устная передача.

Сравните эту проблему с текущими исследованиями в области эволюции языков. Используя сложные и изощренные вероятностные анализы, лингвисты могут реконструировать особенности вымерших устных языков, последние носители которых умерли тысячелетия назад! Как это возможно сделать без аудиозаписей и без текстов на том языке, который они экстраполируют? Лингвисты активно используют огромный корпус текстовых данных на других, более поздних языках, прослеживая языковые сдвиги от аттического греческого к эллинистическому греческому, от латыни к романским языкам и так далее. Находя общие закономерности в этих сдвигах, они смогли с определенной долей уверенности экстраполировать назад то, какими должны были быть языки до появления письменности, которая законсервировала некоторые из них в виде окаменелостей для изучения последующими поколениями. Они смогли выявить закономерности в изменении произношения и грамматики и сопоставить их с моделями стабильности, чтобы прийти к глубоко обоснованным и перекрестно подтвержденным предположениям о том, как, скажем, произносились индоевропейские слова задолго до появления письменных языков, сохранивших эти подсказки подобно ископаемым насекомым в янтаре.¹³

Если бы мы попытались проделать тот же фокус с экстраполяцией применительно к религиозным верованиям, нам сначала пришлось бы установить ориентиры их стабильности и изменчивости, а это до сих пор оказывалось невыполнимым. Те немногие крупицы знаний, которыми мы располагаем о ранних религиях, почти полностью зависят от уцелевших текстов. Пейджелс (Pagels, 1979), например, предлагает увлекательный взгляд на гностические Евангелия — ранних претендентов на включение в канон христианских текстов, — дошедшие до нас благодаря случайному выживанию письменных свидетельств, передававшихся в виде переводов списков со списков... с оригиналов.

Таким образом, мы не можем просто верить на слово тому, что до сих пор существующие в мире бесписьменные религиозные традиции столь же древни, как заявляется. К тому же мы уже знаем, что в некоторых подобных религиях нет традиции фанатичного сохранения древних верований. Фредрик Барт, к примеру, обнаружил множество свидетельств новаторства у бактаманов, и, как сухо замечают Лоусон и Макколи (Lawson and McCauley, 2002, p. 83), «абсолютная верность прошлой практике не является для бактаманов непоколебимым идеалом». Следовательно, хотя мы можем быть вполне уверены в том, что люди в устных традициях имели ту или иную религию на протяжении тысяч лет, нам не стоит игнорировать вероятность того, что религия, которую мы наблюдаем (и фиксируем) сегодня, может состоять из элементов, изобретенных или переизобретенных совсем недавно.

Люди бегают, прыгают и бросают камни практически одинаково во всем мире, и это постоянство объясняется физическими свойствами человеческих конечностей и мускулатуры, а также единообразием сопротивления воздуха на всей планете, а вовсе не традицией, каким-то образом передаваемой из поколения в поколение. С другой стороны, там, где подобные ограничения не обеспечивают повторного изобретения, элементы культуры в отсутствие механизмов точного копирования могут видоизменяться быстро, широко и до неузнаваемости. Каждому свое.¹⁴ И везде, где происходит подобная хаотичная передача, при возникновении механизмов, повышающих точность копирования, автоматически начнется их отбор, заботит это людей или нет, поскольку любые такие механизмы будут стремиться сохраняться в культурной среде дольше, чем альтернативные (и не менее затратные) механизмы, которые копируются кое-как.

Один из лучших способов обеспечить точность копирования при многочисленных воспроизведениях — это стратегия «правила большинства», которая лежит в основе поразительно надежной работы компьютеров. Именно великий математик Джон фон Нейман нашел способ применить этот прием в реальном инженерном мире, благодаря чему воображаемая вычислительная машина Алана Тьюринга смогла стать реальностью, позволив нам производить высоконадежные компьютеры из неизбежно ненадежных деталей. В наши дни практически безупречная передача триллионов битов повседневно выполняется даже самыми дешевыми компьютерами благодаря «мультиплексированию фон Неймана», однако этот прием на протяжении веков изобретался и переизобретался во множестве вариантов. В эпоху, предшествовавшую радиосвязи и спутникам GPS, мореплаватели в дальние плавания брали на борт своих кораблей не один и не два, а три хронометра. Если у вас только один хронометр и он начинает отставать или спешить, вы никогда не узнаете об ошибке. Если вы возьмете два, и они в конце концов начнут показывать разное время, вы не будете знать, отстает ли один или спешит другой. Если же вы возьмете три, вы сможете быть вполне уверены, что тот, который отличается от остальных, и есть тот, в котором накапливается погрешность, поскольку в противном случае два хронометра, показания которых совпадают, должны были бы испортиться абсолютно одинаковым образом — а это при большинстве обстоятельств крайне маловероятное совпадение.

Задолго до того, как этот Хороший Прием был сознательно изобретен или открыт, он уже воплотился как адаптация мемов. Его работу можно наблюдать в любой устной традиции, религиозной или светской, где люди действуют в унисон — например, молятся, поют или танцуют. Не все будут помнить слова, мелодию или следующий шаг, но большинство вспомнит, а те, кто сбился, быстро поправятся, чтобы слиться с толпой, сохраняя традиции гораздо надежнее, чем любой из них мог бы сделать в одиночку. Это не зависит от присутствия среди них обладателей феноменальной памяти; никому не нужно быть лучше среднего уровня. Математически доказуемо, что такие схемы «мультиплексирования» способны преодолеть феномен «слабого звена» и создать сеть, которая гораздо прочнее, чем ее самые слабые звенья. Неслучайно во всех религиях есть случаи, когда приверженцы собираются вместе для совершения публичных совместных ритуалов. Любая религия, лишенная подобных поводов, уже давно бы вымерла.¹⁵

Публичный ритуал — отличный способ сохранить содержание с высокой точностью, но почему люди вообще так стремятся участвовать в ритуалах? Поскольку мы предполагаем, что они не стремятся сохранять точность копирования мемов, образуя своего рода социальную компьютерную память, что побуждает их присоединяться? Здесь мы в настоящее время сталкиваемся с путаницей противоречащих друг другу гипотез, для разрешения которых потребуется время и исследования, — избыток богатства, нуждающийся в отсеве.¹⁶ Рассмотрим то, что мы можем назвать гипотезой шаманской рекламы. Шаманы по всему миру проводят большую часть своей лечебной практики в виде публичных церемоний, и они мастера вовлекать местных жителей не просто наблюдать за тем, как они вводят в транс себя или своих клиентов, но и соучаствовать в этом — под бой барабанов, пение, песнопения и танцы. В своей классической книге «Колдовство, оракулы и магия у азанде» (1937) антрополог Эдуард Эванс-Причард живо описывает эти процессы, отмечая, как шаман искусно привлекает толпу осведомленных зрителей, фактически превращая их в подставных зрителей, чтобы произвести впечатление на непосвященных, для которых это церемониальное действо является диковинным зрелищем.

Действительно, можно предположить, что присутствие на них оказывает важное формирующее влияние на развитие веры в колдовство в умах детей, ибо дети обязательно приходят на них и принимают в них участие в качестве зрителей и хора. Это первый случай, когда они демонстрируют свою веру, и на этих сеансах она утверждается более драматично и публично, чем в любой другой ситуации. [Эванс-Причард, 1937 (сокращенное издание 1976 года, стр. 70–71)]

Врожденное любопытство, подстегиваемое музыкой, ритмичными танцами и другими формами «сенсорного великолепия» (Лоусон и Макколи, 2002), вероятно, может объяснить первоначальную мотивацию присоединиться к хору — особенно если у нас есть эволюционно выработанное врожденное стремление к сопричастности, к объединению с другими, в особенности со старшими, как утверждают в последнее время многие исследователи. (Эта тема будет обсуждаться в следующей главе.) Кроме того, существуют феномены «массового гипноза» и «истерии толпы» — до сих пор плохо изученные, но неоспоримо мощные эффекты, наблюдаемые, когда люди собираются в толпы и получают какой-то волнующий стимул для реакции. Стоит людям оказаться в хоре, как верх могут взять другие мотивы. Сработает все, что делает цену неучастия непомерно высокой, а если членам сообщества приходит в голову поощрять других не просто участвовать, но и налагать издержки на тех, кто уклоняется от своей обязанности принимать участие, то это явление может стать самоподдерживающимся (Бойд и Ричерсон, 1992).

Разве не должен был найтись кто-то, кто запустил бы этот процесс? Как бы все это началось, если бы не было людей, каких-то агентов, которые хотели положить начало ритуальной традиции? Как обычно, в этой догадке проявляется недостаток эволюционного воображения. Разумеется, возможно — а в некоторых случаях, несомненно, вероятно или даже доказано, — что какой-то лидер сообщества или другой агент задался целью разработать ритуал для конкретной цели, но мы уже видели, что такой автор вовсе не является строго обязательным. Даже сложные и дорогостоящие ритуалы публичного повторения могли возникнуть из более ранних практик и привычек без всякого сознательного замысла.¹⁷

Публичное повторение — ключевой процесс улучшения памяти, но одного его недостаточно. Нам также необходимо посмотреть на особенности того, что именно повторяется, поскольку сами эти особенности могут быть устроены так, чтобы становиться все более удобными для запоминания. Ключевое нововведение заключается в разбиении передаваемого материала на нечто вроде алфавита — относительно небольшой набор норм воспроизведения. В приложении А я описываю, как надежность репликации самой ДНК зависит от наличия конечного кода или ансамбля элементов, своего рода алфавита, такого как А, Ц, Г, Т. Это форма оцифровки, которая позволяет поглотить или стереть в следующем раунде крошечные колебания или отклонения в исполнении. Конструктивное решение в виде оцифровки получило широкую известность в компьютерную эпоху, однако более ранние примеры его применения можно увидеть в том, как религиозные ритуалы — подобно танцам, стихам и самим словам — могут быть разбиты на легко узнаваемые элементы, пригодные для того, что Дэн Спербер (2000) называет «триггерным воспроизведением» (см. приложения А и С). Не найдется и двух людей, которые сделали бы реверанс, салют или земной поклон совершенно одинаково, но каждый такой жест будет четко распознан остальной группой как реверанс, салют или земной поклон, за счет чего группа поглощает сиюминутный «шум» и передает в будущее только базовый скелет, точное «написание» движений. Когда дети смотрят, как старшие выполняют эти движения в светском народном танце или народно-религиозной церемонии (а это различие в некоторых культурах будет весьма условным или вовсе отсутствовать), они усваивают алфавит поведения. Они могут соревноваться друг с другом в том, кто сделает самое лихое движение А, самое витиеватое движение Б или самый громкий распев В, но все они согласны с тем, каковы эти движения, и в этом кроется колоссальное сжатие информации, которую необходимо передать. Этот вид сжатия можно точно измерить на вашем домашнем компьютере, сравнив растровое изображение страницы текста (которое не делает различий между буквами алфавита и пятнами или кляксами, с трудом воспроизводя каждую точку) и текстовый файл той же страницы, который будет на несколько порядков меньше.

Говорить об «алфавите» как о состоящем из «канонического» набора вещей для запоминания — значит допускать двойной анахронизм, используя более позднюю технологию (письменный язык и сознательное, преднамеренное возведение в ранг закона ограниченного канона предписанных верований и текстов) для анализа конструктивных преимуществ более ранних инноваций в методах передачи информации, у которых не было авторов. Они были дополнительно усилены использованием ритма и рифмы — если позволить себе еще один анахронизм, поскольку эти «технические» термины наверняка были изобретены задолго до того, как эффективность данных свойств была «осознана» слепым часовщиком культурного отбора. Ритм, рифма и музыкальный тон обеспечивали дополнительную поддержку (Рубин, 1995), превращая незапоминающиеся цепочки слов в саундбайты (раз уж на то пошло, давайте предадимся анахронизмам сполна).

Несколько менее очевидным конструктивным решением было включение непонятных элементов! Как это могло помочь передаче информации? Заставляя передающих прибегать к «прямому цитированию» в обстоятельствах, когда в противном случае у них мог возникнуть соблазн использовать «косвенное цитирование» и просто передать суть происходящего «своими словами», что стало бы опасным источником мутаций. Лежащая в основе этого идея всем нам хорошо знакома по (обычно презираемому, но эффективному) педагогическому методу — зубрежке. «Не пытайтесь понять эти формулы! Просто заучите их наизусть!» Если вы попросту неспособны понять формулы или какой-то их аспект, вам не нужно это предостережение; у вас нет другого выхода, кроме заучивания, а это укрепляет опору на строгое повторение и исправляющий ошибки гений алфавитов. Впрочем, само предостережение тоже вполне может присутствовать в качестве еще одного фактора, способствующего запоминанию: «Произноси формулу в точности! От этого зависит твоя жизнь!» (Если ты не произнесешь волшебное слово в точности так, как надо, дверь не откроется. Если оговоришься, тебя заберет дьявол.) Повторим рефрен, который к этому моменту уже должен быть вам знаком: никому не требовалось понимать эти обоснования или даже хотеть повысить точность копирования ритуалов, в которых они участвовали; дело скорее в том, что любые ритуалы, которым просто посчастливилось обладать этими особенностями, получали мощное репликативное преимущество перед конкурирующими ритуалами, у которых их не было.

Обратите внимание, что до сих пор адаптации, которые мы выявили как вероятные факторы, способствовавшие выживанию религий, оставались нейтральными в вопросе о том, извлекаем ли мы из них пользу. Это особенности носителя, а не послания, призванные обеспечить точность передачи (требование эволюции) и при этом почти полностью нейтральные к тому, является ли передаваемое полезным (мутуалистом), вредным (паразитом) или нейтральным (комменсалом). Конечно, мы предположили, что эволюция шаманских целительских ритуалов была, вероятно, благоприятным или мутуалистическим развитием, а не просто дурной привычкой, на которую купились наши предки, и весьма вероятно, что гадание действительно помогало (а не просто казалось, что помогает) нашим предкам принять решение в случае необходимости. Однако всё это по-прежнему открытые эмпирические вопросы, и при наличии соответствующих доказательств мы могли бы пересмотреть свое мнение без краха всей теории. И на данном этапе никто не должен возражать, что мы еще не начали говорить обо всем том благе, которое приносит религия. Нам пока не приходилось обращаться к этому вопросу, и это вполне естественно. Мы должны исчерпать все минималистские варианты, чтобы заложить основы для должного рассмотрения этого вопроса.

Глава 5 Очевидная дороговизна народной религии — вызов для биологии — может быть объяснена гипотезами, которые пока не подтверждены, но поддаются проверке. Вероятно, избыточная популяция воображаемых агентов, порожденная HADD, предоставила кандидатов для использования, к примеру, в качестве помощников при принятии решений в гадании или пособников шамана в поддержании здоровья. Эти кооптированные или эксаптированные ментальные конструкты затем подверглись масштабной переработке конструкции под давлением отбора, направленного на репродуктивный успех.

Глава 6 По мере роста человеческой культуры и развития у людей способности к рефлексии народная религия трансформировалась в религию организованную; свободно парящие обоснования ранних конструкций дополнялись, а иногда и заменялись тщательно продуманными доводами по мере того, как религии подвергались одомашниванию.