1 Музыка религии

Всё это не имеет значения, если в этом нет свинга. — Дюк Эллингтон

Главный тезис этой главы состоит в том, что народная религия превратилась в организованную примерно так же, как народная музыка породила то, что мы могли бы назвать организованной музыкой: с профессиональными музыкантами и композиторами, нотной записью и правилами, концертными залами, критиками, агентами и всем остальным. В обоих случаях этот сдвиг произошел по многим причинам, но главным образом потому, что по мере того, как люди все больше задумывались как о своих практиках, так и о своих реакциях на них, они могли становиться все более и более изобретательными в исследовании пространства возможностей. И музыка, и религия постепенно становились более «искусными» или изощренными, более детально разработанными, более постановочными. Не обязательно лучшими в каком-то абсолютном смысле, но более способными отвечать на все более сложные запросы со стороны людей, которые биологически почти не отличались от своих далеких предков, но в культурном отношении выросли — стали как более оснащенными, так и более обремененными.

В замысле и исполнении религиозных обрядов присутствует элемент художественного расчета, о чем знает каждый, кому доводилось страдать во время неумело проведенной церковной службы. Заикающийся и прозаичный священник, скучная литургия, фальшивое пение хора, прихожане, забывающие, когда нужно встать и что говорить или делать, — столь неудавшееся действо способно отвратить даже самых благонамеренных верующих. Более искусно проведенные службы, напротив, могут вознести паству к вершинам экстаза. Мы можем анализировать художественные приемы в религиозных текстах и церемониях точно так же, как анализируем их в литературе, музыке, танце, архитектуре и других видах искусства. Хороший профессор теории музыки может разобрать по косточкам симфонию Моцарта или кантату Баха и показать, как те или иные особенности структуры работают на создание их «магии», но некоторые люди предпочитают не углубляться в подобные материи по той же причине, по которой они не хотят, чтобы им раскрывали секреты фокусов: для них объяснение разрушает ощущение «чуда». Возможно, это и так, но сравните непонимающий трепет, испытываемый музыкально необразованным человеком перед симфонией, с не менее поверхностным восприятием зрителя на футбольном матче, который не знает правил или тонкостей игры и видит лишь беспорядочные удары по мячу туда-сюда да энергичную беготню. «Отличная игра!» — может искренне воскликнуть он, но при этом упускает большую часть того великолепия, которое перед ним разворачивается. Моцарт и Бах — а также «Манчестер Юнайтед» — заслуживают большего. Устройство и методы религии также можно изучать с подобным отстраненным любопытством, получая при этом ценные результаты.

Попробуйте перенести это пытливое отношение на религию, особенно на вашу собственную. Она представляет собой тонко настроенный сплав блестящих ходов и стратегий, способный удерживать людей в восхищении и верности на протяжении всей жизни, вырывая их из эгоизма и обыденности — во многом так же, как это делает музыка, но только в гораздо большей степени. Понимание того, как это устроено, является столь же необходимым условием для того, чтобы лучше ее ценить или совершенствовать ее работу, как и для попыток ее демонтировать. И анализ, к которому я призываю, в конечном счете представляет собой лишь продолжение того рефлексивного процесса, который привел религию к ее нынешнему состоянию. Каждый священнослужитель любой веры подобен джазовому музыканту: он поддерживает жизнь традиций, исполняя любимые стандарты так, как их положено исполнять, но при этом непрестанно оценивает обстановку и принимает решения — замедляет или ускоряет темп, опускает или добавляет фразу в молитву, смешивает привычное и новое в идеальных пропорциях, чтобы увлечь умы и сердца собравшихся слушателей. Лучшие службы не просто похожи на хорошую музыку; они сами являются своего рода музыкой. Послушайте, например, записанные проповеди преподобного Си-Эл Франклина (отца Ареты Франклин, знаменитого среди госпел-проповедников еще до того, как его дочь записала свои первые хиты) или белого баптистского проповедника брата Джона Шерфи.¹

Подобные исполнители-композиторы — не просто вокалисты; их инструментом является паства, и они играют на ней со страстным, но глубоко профессиональным мастерством скрипача, которому доверили скрипку Страдивари. Помимо немедленных результатов в текущий момент — улыбки, возгласа «Аминь!» или «Аллилуйя!» — и краткосрочных эффектов — возвращения в церковь в следующее воскресенье, брошенного в тарелку пожертвований лишнего доллара — существуют и долгосрочные последствия. Выбирая, какие именно отрывки из Писания будут воспроизведены на этой неделе, священник формирует не просто порядок богослужения, но и умы верующих. Если только вы не являетесь редким и выдающимся ученым, вы носите в своей личной памяти лишь малую часть священных текстов вашей веры — те, которые вы слышали снова и снова с самого детства, иногда произнося их в унисон с паствой, независимо от того, заучивали ли вы их намеренно. Подобно тому как латинский склад ума древних римлян уступил место французскому, итальянскому и испанскому, склад ума современных христиан разительно отличается от склада ума первых христиан. Современные мировые религии отличаются от своих древних версий так же сильно, как сегодняшняя музыка отличается от музыки Древней Греции и Рима. Закрепившиеся изменения отнюдь не случайны. Они следовали за неуемным любопытством и меняющимися потребностями нашего приобщившегося к культуре вида.

Человеческая способность к рефлексии дает нам возможность замечать и оценивать паттерны в собственном поведении («Почему я постоянно попадаюсь на это?»; «Тогда это казалось отличной идеей, но почему?»...). Это расширяет нашу способность представлять будущие перспективы и возможности, что, в свою очередь, угрожает стабильности любых необоснованных социальных практик, неспособных пережить подобное скептическое внимание. Стоит людям начать «понимать, в чем дело», как система, «работавшая» на протяжении многих поколений, может рухнуть в одночасье. Традиции могут разрушаться быстрее, чем каменные стены и сланцевые крыши, и профилактическое поддержание догматов и практик какого-либо института может стать для профессионалов постоянной работой.

Однако не все институты получают такое обслуживание или нуждаются в нем.

2 Народная религия как практическое ноу-хау

Перед лицом неизбежного износа ни одна созданная вещь не способна долго просуществовать без обновления и воспроизведения. Институты и привычки человеческой культуры подчиняются этому принципу — второму началу термодинамики — в той же мере, что биологические организмы, органы и инстинкты. Однако далеко не все культурно передаваемые практики нуждаются в опеке. Языки, например, не требуют услуг языковой полиции и грамматиков — хотя в европейских языках давно уже наблюдается избыток этих самозваных защитников чистоты. Одно из главных положений предыдущей главы заключается в том, что народные религии в этом отношении подобны языкам: они вполне способны позаботиться о себе сами. Из ритуалов выживают те, которые способны к самовоспроизводству, независимо от того, прилагает ли кто-то серьезные усилия для их поддержания. Мемы могли приобретать новые уловки — адаптации, — помогающие им обеспечивать долголетие своих линий преемственности, независимо от того, ценит ли их кто-то или нет. Таким образом, вопрос о том, приносили ли когда-либо народные религии явную пользу людям — являются ли составляющие их мемы мутуалистами, а не комменсалами или паразитами, — можно пока оставить без ответа. Полезность народной религии может казаться очевидной — столь же очевидной, как и полезность языка, — однако нам необходимо помнить, что польза для генетической приспособленности человека — это вовсе не то же самое, что польза для человеческого счастья или человеческого благополучия. То, что делает нас счастливыми, вовсе не обязательно делает нас более плодовитыми, а ведь генам важно только последнее.

Даже на язык следует смотреть с максимально возможным беспристрастием. Возможно, язык — это просто вредная привычка, которая случайно распространилась! Как вообще такое может быть? А вот как: когда язык вошел в моду у наших предков, те, кто не успел быстро его освоить, практически выбыли из брачной игры. Либо болтай, либо оставайся бездетным. (Это была бы теория полового отбора применительно к языку: красноречие как павлиний хвост у Homo sapiens. Согласно этой теории, вполне могло быть так, что, не будь у нас вообще языка, дела с потомством у всех шли бы гораздо лучше; однако как только этот дорогостоящий гандикап — язык — вошел в моду у самок, самцы без него стали обречены на бездетность, так что они просто не могли позволить себе не вкладываться в него, как бы это ни усложняло им жизнь.) В отличие от перьев хвоста, которые приходится выращивать с помощью того биологического инструментария, которым вас наделили родители, языки распространяются горизонтально, то есть культурным путем, поэтому нам нужно рассматривать их как самостоятельных участников этой драмы, имеющих собственные виды на размножение. Согласно этой теории, причина, по которой мы любим разговаривать, подобна причине, по которой мыши, зараженные Toxoplasma gondii (токсоплазма), обожают дразнить кошек: языки поработили наш бедный мозг и превратили нас в ревностных сообщников своего собственного распространения!

Гипотеза эта выглядит натянутой, поскольку вклад языка в генетическую приспособленность более чем очевиден. Сегодня нас на планете теснится более шести миллиардов, и мы монополизировали ее ресурсы, в то время как наши ближайшие родственники — лишенные языка бонобо, шимпанзе, орангутаны и гориллы — находятся под угрозой вымирания. Оставив в стороне гипотезы о том, что секрет нашего успеха кроется в умении бегать или в отсутствии шерсти, мы можем быть вполне уверены, что мемы языка оказались мутуалистами, повышающими приспособленность, а не паразитами. Тем не менее сама формулировка этой гипотезы напоминает нам, что генетическая эволюция не способствует счастью или благополучию напрямую; ее волнует лишь количество потомков, выживающих для того, чтобы произвести на свет внуков, и так далее. Народная религия вполне могла сыграть важную роль в распространении Homo sapiens, но мы этого пока не знаем. Тот факт, что, насколько нам известно, у всех человеческих популяций существовала та или иная ее версия, этого еще не доказывает. У всех известных человеческих популяций также бывала простуда, которая — насколько мы знаем — мутуалистом отнюдь не является.

Как долго народная религия могла передаваться среди наших предков, прежде чем рефлексия начала ее преобразовывать? Взгляд на другие виды поможет нам лучше это представить. Очевидно, что птицам незачем понимать принципы аэродинамики, определяющие форму их крыльев. Менее очевидно — но столь же верно, — что птицы могут быть неосознанными участниками таких сложных ритуалов, как токовища — брачные сборища, которые иногда называют «природными ночными клубами», где самки местной популяции собираются, чтобы понаблюдать за состязательными выступлениями самцов, щеголяющих во всей красе. Смысл токовищ (которые встречаются также у некоторых млекопитающих, рыб и даже насекомых) вполне понятен: они оправдывают себя как эффективный способ выбора партнера при определенных условиях. Но животным, собирающимся на токовищах, совершенно не нужно понимать, зачем они это делают. Самцы являются туда и красуются, а самки внимательно наблюдают и позволяют своему выбору направляться «велениями сердца», которые, без их ведома, формировались естественным отбором на протяжении многих поколений.²

Может ли наша склонность к участию в религиозных ритуалах иметь подобное объяснение? Тот факт, что наши ритуалы передаются через культуру, а не через гены, ничуть не исключает такой возможности. Мы знаем, что конкретные языки передаются через культуру, а не через гены, но имела место и генетическая эволюция, которая настроила наш мозг на все более искусное усвоение и использование языка.³ Наш мозг эволюционировал, становясь более эффективным процессором для обработки слов, и он точно так же мог эволюционировать, становясь более эффективным инструментом реализации культурно передаваемых привычек народных религий. Мы уже видели, как гипнабельность могла оказаться той способностью, под которую затачивался воображаемый центр «как-его-там» из главы 3. Восприимчивость к ритуалу (и к музыке) вполне могла входить в этот комплект.

Нет абсолютно никаких оснований полагать, что животные имеют хоть какое-то представление о том, почему они делают то, что делают инстинктивно, и люди здесь не исключение; глубокий смысл наших «инстинктов» редко бывает для нас очевиден. Разница между нами и другими видами заключается в том, что мы — единственный вид, которого это невежество волнует! В отличие от других видов, мы испытываем общую потребность в понимании, так что, пусть даже никому и не приходилось понимать или планировать те инновации в дизайне, которые породили народные религии, нам следует признать: люди, будучи по природе любознательными и склонными к размышлению, а также обладая языком, позволяющим облекать свои сомнения в разные формы, с большой вероятностью — в отличие от птиц — должны были спрашивать себя, в чем же смысл всех этих ритуалов. Не все, конечно. Зуд любопытства у некоторых людей, по-видимому, не столь силен. Судя по разнообразию, которое мы наблюдаем сегодня вокруг нас, можно с уверенностью утверждать, что лишь у ничтожного меньшинства наших предков когда-либо находилось время или желание подвергать сомнению действия, в которые они оказывались вовлечены вместе со своими сородичами и соседями.

Наши предки — охотники и собиратели палеолита — вполне могли вести относительно легкую жизнь, имея в изобилии пищу и свободное время (Sahlins, 1972), по сравнению с тем тяжелым трудом, который требовался для того, чтобы сводить концы с концами после изобретения земледелия более десяти тысяч лет назад, когда численность населения начала стремительно расти. С самого начала неолита и вплоть до совсем недавнего времени по биологическим меркам — последних двухсот поколений — жизнь почти всех наших предков была, по знаменитому выражению Гоббса, беспросветной, звериной и короткой, оставляя лишь редкие мгновения досуга для того, чтобы... теоретизировать. Поэтому можно с уверенностью предположить, что прагматизм сужал их горизонты. Среди жемчужин народной мудрости по всему миру встречается мысль о том, что малые знания могут быть опасны. Менее замечаемое следствие из этого правила гласит, что порой безопаснее заменить неполное знание убедительным мифом. Как писал антрополог Рой Раппапорт в своей последней книге:

…в мире, где процессы, управляющие его физическими элементами, в какой-то мере неизвестны, а в еще большей степени непредсказуемы, эмпирическое знание о таких процессах не может заменить уважения к их более или менее таинственной целостности, и может оказаться более адаптивным — то есть адаптивно истинным — облечь такие процессы в сверхъестественные покровы, нежели подставить их под превратные истолкования, которые могут быть порождены эмпирически точным, но неполным натуралистическим пониманием. [1999, p. 452]

Практическая необходимость на лету связывать воедино все озадачивающие фрагменты жизни — это не то же самое, что практические требования науки, и, как отмечает Данбар (Dunbar, 2004, p. 171), «закон убывающей отдачи означает, что всегда наступает предел, за которым просто не стоит тратить больше времени и усилий на выяснение лежащей в основе реальности. В традиционных обществах годится все, что дает результат».

Поэтому мы можем ожидать, что наши предки, какими бы любознательными они ни были по своему темпераменту, поступали примерно так же, как все мы поступаем сегодня: полагались на то, «что знают все». Большую часть того, что вы (как вам кажется) знаете, вы принимаете просто на веру. Под этим я не имею в виду религиозную веру, а нечто гораздо более простое: практическую, всегда открытую для пересмотра установку просто доверять первому, что приходит в голову, не зацикливаясь на причинах. Какова вероятность того, что «все» просто ошибаются, считая, что зевота безвредна или что нужно мыть руки после туалета? (Помните тот «здоровый загар», о котором мы когда-то мечтали?) Пока кто-нибудь не опубликует исследование, которое нас всех удивит, мы принимаем как должное, что общепринятые сведения, полученные от старших и окружающих, верны. И мы поступаем мудро: нам необходим колоссальный объем общих знаний, чтобы ориентироваться в жизни, и у нас нет времени разбираться во всем этом, проверяя каждое утверждение на прочность.⁴ И потому в племенном обществе, где «каждый знает», что для рождения здорового ребенка нужно принести в жертву козу, вы непременно принесете в жертву козу. От греха подальше.

Эта особенность знаменует собой глубокое различие между народной религией и религией организованной: те, кто исповедует народную религию, вообще не считают, что исповедуют какую-либо религию. Их «религиозные» обряды — органичная часть практической жизни, наряду с охотой и собирательством или пахотой и сбором урожая. И один из способов понять, что они действительно верят в божеств, которым приносят жертвы, заключается в том, что они не твердят постоянно о своей вере в этих божеств — точно так же, как мы с вами не ходим повсюду, уверяя друг друга, что верим в микробов и атомы. Там, где нет витающего в воздухе сомнения, о котором имело бы смысл говорить, нет и нужды говорить о вере.

Большинство из нас знает об атомах и микробах только понаслышке и попало бы в крайне неловкое положение, если бы марсианский антрополог спросил нас, откуда мы знаем об их существовании, — ведь их нельзя ни увидеть, ни услышать, ни попробовать на вкус, ни потрогать. Если нас прижать к стене, большинство из нас, вероятно, сочинило бы какую-нибудь совершенно ошибочную небылицу об этих невидимых (но важных!) вещах. Мы не эксперты — мы просто соглашаемся с тем, «что знают все», точно так же, как и люди в племенах. Просто так вышло, что их эксперты ошиблись.⁵ Многие антропологи замечали: когда они расспрашивают своих местных информантов о «теологических» тонкостях — местонахождении их богов, их конкретной истории и способах их воздействия на мир, — те приходят от подобных вопросов в замешательство. С какой стати от них ждут, что они будут знать или вообще беспокоиться об этом? Ввиду этой столь часто описываемой реакции нам не стоит сбрасывать со счетов подрывную гипотезу о том, что многие из поистине экзотических и, пожалуй, внутренне противоречивых доктрин, раскопанных антропологами за долгие годы, являются артефактами самого исследования, а не существовавшими ранее верованиями. Вполне возможно, что настойчивые расспросы антропологов породили своего рода невольный совместный вымысел: новоиспеченные и кристаллизовавшиеся догмы возникают тогда, когда вопрошающий и информант говорят на разных языках, пока не придут к взаимно согласованной истории. Информанты глубоко верят в своих богов — «Все же знают, что они есть!» — но они, возможно, никогда прежде не задумывались о подобных деталях (может быть, вообще никто в их культуре об этом не думал!), что и объясняет, почему их убеждения туманны и неопределенны. Вынужденные вдаваться в подробности, они вдаются в них, ориентируясь на подсказки в самих вопросах.⁶

В следующей главе мы рассмотрим некоторые поразительные следствия этих методологических проблем, как только набросаем более подробную картину, которая послужит нам испытательным полигоном. На данный момент, возможно, вам поможет попытка поставить себя на место информанта антрополога. Теперь, когда современный мир со всеми его специфическими сложностями обрушивается на племенные народы, им приходится полностью пересматривать свои представления о природе, и неудивительно, что такая перспектива их пугает. Смею утверждать: если бы прилетели марсиане с чудесными технологиями, которые показались бы нам «невозможными», и заявили, что мы должны отказаться от наших микробов и атомов и принять их программу, лишь самые гибкие умы среди наших ученых совершили бы этот переход быстро и с радостью. Остальные же цеплялись бы за свои старые добрые атомы и микробы так долго, как только могли, буднично рассказывая детям о том, что вода состоит из атомов водорода и кислорода — по крайней мере, нам всегда так говорили, — и предостерегая их от микробов, просто на всякий случай. На первом плане в жизни каждого человека всегда стоит проблема того, что делать прямо сейчас, и мало какие невзгоды вызывают больший стресс, чем тупик неведения о том, что делать или о чем думать, когда сталкиваешься с ошеломляющей новизной. В такие моменты мы все ищем прибежища в привычном. Проверенное временем может и не быть истинным, но оно хотя бы проверено, а значит, дает нам занятие, с которым мы умеем справляться. И обычно это работает довольно неплохо, во всяком случае, не хуже, чем раньше.

3. Подкрадывающаяся рефлексия и зарождение тайны в религии

Можно дурачить всех людей некоторое время, а некоторых людей — все время, но нельзя дурачить всех людей все время.

— Авраам Линкольн

Те, кому было явлено Его слово, всегда оказывались в одиночестве в каком-нибудь глухом месте, подобно Моисею. Рядом с Мухаммедом тоже никого не было, когда он получил слово. У мормона Джозефа Смита и основательницы «Христианской науки» Мэри Бейкер-Эдди были эксклюзивные аудиенции с Богом. Нам приходится верить им как репортерам — а вы же знаете, каковы репортеры. Они на всё пойдут ради сенсации. — Энди Руни, Искренне ваш, Энди Руни

Повседневная наивная физика, наивная биология и наивная психология, как правило, работают очень хорошо, равно как и народная религия, однако время от времени на поверхность всплывают сомнения. Пытливые размышления людей имеют свойство нарастать как снежный ком, превращаясь в волны сомнений, и, если они угрожают нашему душевному спокойствию, мы, скорее всего, ухватимся за любые ответы, которые помогут укрепить консенсус или ослабить вызов. Когда любопытство спотыкается о неожиданное событие, чему-то приходится уступить: у того, «что знают все», обнаруживается контрпример, и сомнение либо перерастает в открытие, ведущее к отказу от сомнительного фрагмента местных верований или к его исчезновению, либо этот сомнительный фрагмент обезопасит себя тем или иным ad hoc исправлением, либо он вступает в союз с другими представлениями, которые так или иначе вывели себя из-под удара подтачивающего скептицизма.⁷

Такой отбор приводит к тому, что особая подгруппа культурных элементов укрывается за завесой систематической неуязвимости для опровержения — модель, встречающаяся практически во всех человеческих обществах. Как утверждали многие (см., например: Rappaport, 1979; Palmer and Steadman, 2004), это деление на суждения, которые предназначены для того, чтобы обладать иммунитетом к опровержению, и на все остальные, выглядит как то гипотетическое сочленение, по которому мы вполне могли бы разрезать природу. Именно здесь, по их мнению, расходятся пути (прото)науки и (прото)религии. Это не означает, что в рамках многих культур эти два типа знаний не смешиваются самым тесным образом. Подробные естественно-научные сведения о местной природе с тщательно подмеченными повадками и свойствами самых разных видов животных обычно тесно переплетаются с мифами и ритуалами, связанными с этими видами: какие божества направляют тех или иных птиц, какие жертвы нужно принести перед охотой на ту или иную добычу и так далее. Более того, на практике эта разделительная линия может быть размыта: один отец рассказывает сыну, как скворец подает сигнал тревоги своим сородичам, который случайно слышит дикий кабан, в то время как другой отец говорит сыну, что не знает, как кабан узнаёт об опасности от скворца — возможно, весть разносит какой-то бог, — а этот сын впоследствии может рассказать собственному сыну историю о боге, который защищает скворцов и кабанов, но не антилоп.

Начинающим ученым знакомо искушение: всякий раз, когда твоя любимая теория дает предсказание, которое оказывается неверным, почему бы не позволить своей гипотезе слегка трансформироваться в такую, которую при данных условиях удобно сделать непроверяемой? По идее, ученые должны с подозрением относиться к подобным уловкам во избежание опровержения, но этот урок дается нелегко. Твердо держаться своей гипотезы и позволять фактам решать ее судьбу — противоестественный поступок, и, чтобы совершить его, нужно собрать волю в кулак. У шаманов другие цели: они пытаются лечить и наставлять людей в режиме реального времени и, когда происходит непредвиденное, могут с благодарностью укрыться за завесой тайны. (На карикатуре изображен шаман, уныло стоящий над телом своего покойного пациента и говорящий горюющей вдове: «Еще так многого мы не знаем!»)

Постулирование невидимых, необнаружимых явлений, которые (в отличие от атомов и микробов) систематически защищены от подтверждения или опровержения, настолько распространено в религиях, что подобные явления порой считаются их определяющим признаком. Они есть в любой религии, а то, в чем их нет, не является настоящей религией, как бы сильно оно ни походило на нее во всех остальных отношениях. К примеру, повсеместно встречаются сложные обряды жертвоприношения богам, и, разумеется, нигде боги не выходят из своей невидимости, чтобы усесться за стол и съесть прекрасную жареную свинину или выпить вина. Вместо этого вино выливают в землю или в огонь, где боги могут наслаждаться им в невидимом уединении, а вкушение пищи происходит либо путем ее сжигания дотла, либо путем передачи ее шаманам, которые съедают ее в рамках своих официальных обязанностей как представители богов. Как воскликнула бы Церковная Леди Дэны Карви: «Как удобно!» Как обычно, нам нет необходимости обвинять шаманов — по отдельности или даже как размытую группу заговорщиков — в изобретении этого обоснования, поскольку оно могло возникнуть просто в результате дифференциального воспроизведения ритуалов; однако шаманы должны были быть очень глупы, чтобы не оценить это приспособление и даже не понять необходимость отвлекать от него внимание. В некоторых культурах возникла более эгалитарная «удобность»: каждый получает возможность съесть пищу, которая каким-то образом также была невидимо и без ущерба для ее целостности съедена богами. Боги и пирог свой сохраняют, и нам дают его съесть. Разве очевидность этих подозрительно удобных механизмов не рискованна? Да, поэтому она почти всегда защищена второй завесой: Это непостижимые тайны! Даже не пытайтесь их понять! И в большинстве случаев предусмотрена и третья завеса: запрещено задавать слишком много вопросов обо всех этих тайнах!

А как же сами шаманы? Притупляют ли эти табу их собственное любопытство? Очевидно, не всегда. Как и от любого добросовестного работника, от шаманов можно ожидать, что они заметят или заподозрят недостатки в собственной деятельности, а затем начнут экспериментировать с альтернативными методами: «Я теряю клиентов из-за того, другого шамана; что он делает такого, чего не делаю я? Есть ли лучший способ проведения ритуалов исцеления?» Расхожее житейское представление о гипнозе заключается в том, что гипнотизер каким-то образом выводит из строя «часовых» субъекта — те скептические защитные механизмы (каковы бы они ни были), которые проверяют всю поступающую информацию на достоверность. (Возможно, он усыпляет стражу!) Более точная идея состоит в том, что гипнотизер не выводит часовых из строя, а, скорее, переманивает их на свою сторону, превращая в союзников и, по сути, заставляя их ручаться за него. Один из способов сделать это — подбросить им несколько незначительных фактов («Вы засыпаете, ваши веки тяжелеют...»), точность которых они могут легко проверить и подтвердить. Если для гипнотизируемого неочевидно, откуда гипнотизеру известны эти факты, это создает легкую иллюзию неожиданного авторитета («Откуда он это знает?»), и тогда гипнотизер, заручившись благословением часовых, может развернуться вовсю.

Эта крупица более или менее секретной житейской мудрости находит определенное подтверждение в экспериментах: на успех гипнотизера существенно влияет то, сообщают ли испытуемому заранее, что гипнотизер — новичок или эксперт (Small and Kramer, 1969; Coe et al., 1970; Balaschak et al., 1972), и эту тактику шаманы открывали и использовали снова и снова. Повсюду они являются прилежными, скрытными собирателями малоизвестных фактов о людях, которые могут стать их клиентами, но на этом они не останавливаются. Существуют и другие способы продемонстрировать неожиданное мастерство. Как отмечает Маккленон (McClenon, 2002), ритуал хождения невредимым по раскаленным углям наблюдался по всему миру — например, в Индии, Китае, Японии, Сингапуре, Полинезии, Шри-Ланке, Греции и Болгарии. Двумя другими широко распространенными шаманскими практиками являются трюки с ловкостью рук, такие как сокрытие внутренностей животных, которые затем чудесным образом «извлекаются» из тела больного в ходе «психической хирургии», и трюк со связыванием по рукам и ногам, при котором шаман каким-то образом заставляет палатку шумно содрогаться. В огромном пространстве проектов эти три способа, по-видимому, являются наиболее доступными путями создания поразительных «сверхъестественных» эффектов для произведения впечатления на клиентов, поскольку их открывали вновь и вновь. «Тесное сходство между культурами кажется более чем случайным: шаманы могут использовать схожие формы фокусов без какого-либо формального обучения и без контактов с другими людьми, использующими те же стратегии», — утверждает Маккленон, поэтому любое «"диффузионное объяснение" кажется неправдоподобным» (с. 149).

Один из наиболее интересных фактов об этих очевидных актах обмана заключается в том, что сами практики, когда их расспрашивают любознательные антропологи, демонстрируют самый разный спектр реакций. Иногда мы получаем откровенное признание в том, что они сознательно используют фокусы сценической магии, чтобы дурачить своих клиентов, а иногда они защищают это как своего рода «священную нечестность» (ради благого дела), о которой говорит теолог Пауль Тиллих (см. приложение Б). А иногда, что еще интереснее, на отвечающего стремительно опускается своего рода священный туман непонимания и тайны, защищающий его или ее от дальнейших подтачивающих расспросов. Эти шаманы — не совсем мошенники (по крайней мере, не все из них), и тем не менее они знают, что достигаемые ими эффекты являются профессиональными секретами, которые нельзя раскрывать непосвященным из опасения ослабить их воздействие. Каждый хороший врач знает, что несколько простых приемов самопрезентации, составляющих умение держать себя у постели больного, могут сыграть огромную роль.⁸ В этом ведь нет настоящей нечестности, не так ли? Каждый священник и пастор, каждый имам и раввин, каждый гуру знает то же самое, и ту же постепенную шкалу переходов от полной осведомленности до святой невинности можно обнаружить сегодня в практике проповедников возрождения, что наглядно показано в «Марджо», получившем премию «Оскар» документальном фильме 1972 года, рассказывающем о Марджо Гортнере, харизматичном молодом евангелическом проповеднике, который потерял веру, но вернулся к проповедничеству, чтобы раскрыть профессиональные секреты. В этом тревожащем и незабываемом фильме он показывает, как заставляет людей падать в обморок при возложении рук, как побуждает их к страстным признаниям в любви к Иисусу и как заставляет их опустошать свои кошельки в корзину для пожертвований.⁹

4. Одомашнивание религий

Когда порода растений уже достаточно хорошо установилась, семеноводы не выбирают лучшие растения, а просто обходят свои грядки и вырывают «выродков», как они называют растения, отклоняющиеся от надлежащего стандарта. — Чарльз Дарвин, «Происхождение видов»

Теперь мы начинаем понимать, что то, что мы называем христианством — и что мы определяем как христианскую традицию, — на самом деле представляет собой лишь небольшой выбор конкретных источников, отобранных среди десятков других. Кто сделал этот выбор и по каким причинам? Почему эти другие писания были исключены и запрещены как «ересь»? Что делало их столь опасными?

— Элейн Пейджелс, «Гностические евангелия»

Народные религии рождаются из повседневной жизни людей, живущих небольшими группами, и имеют общие черты по всему миру. Как и когда они превратились в организованные религии? Среди исследователей существует общее согласие в том, что главным виновником этого великого сдвига стало возникновение сельского хозяйства и более крупных поселений, появление которых оно сделало как возможным, так и необходимым. Исследователи, однако, расходятся во мнениях относительно того, на чем именно следует делать акцент в этом важнейшем переходе. Создание стационарных запасов продовольствия и вызванный этим переход к оседлому образу жизни позволили возникнуть беспрецедентному разделению труда (об этом особенно ясно пишет Сибрайт [Seabright, 2004]), а это, в свою очередь, породило рынки и возможности для все более специализированных профессий. Эти новые способы взаимодействия людей создали новые возможности и новые потребности. Когда вы обнаруживаете, что вам приходится ежедневно иметь дело с людьми, не являющимися вашими близкими родственниками, перспектива создания группой единомышленников коалиции, весьма отличающейся от большой семьи, почти всегда должна возникать сама собой и зачастую казаться весьма привлекательной. Буайе (Boyer, 2001) не одинок в утверждении, что переход от народной религии к организованной был прежде всего одним из таких рыночных явлений.

На протяжении всей истории гильдии и другие объединения ремесленников и специалистов пытались устанавливать единые цены и общие стандарты, а также не допускать лиц, не входящих в гильдию, к предоставлению аналогичных услуг. Устанавливая квазимонополию, они гарантируют, что все заказы достанутся им. Поддерживая единые цены и общие стандарты, они мешают особо умелому или расторопному члену гильдии продавать свои услуги дешевле остальных. Таким образом, большинство людей платят небольшую цену за членство в группе, гарантирующей каждому из своих участников минимальную долю рынка. [с. 275]

Первый шаг к подобной организации — самый важный, но последующие шаги, от гильдии жрецов или шаманов к тому, что, по сути, является фирмами (а также франшизами и брендами), представляют собой почти неизбежное следствие растущего самосознания и рыночной смекалки тех людей, которые изначально объединились в эти гильдии. Cui bono? (кому выгодно?) Когда люди начинают задаваться вопросом, как лучше укрепить и сохранить созданные ими организации, они радикально меняют фокус вопроса, порождая новое селективное давление.

Дарвин понимал это и использовал переход от того, что он называл «бессознательным» отбором, к «методическому» отбору в качестве педагогического моста для объяснения своей великой идеи естественного отбора в первой главе своего шедевра. (Кстати, «Происхождение видов» — прекрасное чтение. Подобно тому как атеисты часто читают «Библию как литературу» и остаются глубоко тронутыми ее поэзией и мудростью, не обращаясь при этом в веру, креационисты и другие люди, которые не могут заставить себя поверить в эволюцию, все же могут прийти в восторг от чтения оснополагающего документа современной эволюционной теории — независимо от того, изменит ли он их мнение об эволюции.)

В настоящее время выдающиеся заводчики пытаются путем методического отбора, имея в виду определенную цель, создать новую линию или подпороду, превосходящую все существующие в стране. Но для нашей цели более важен тот вид отбора, который можно назвать бессознательным и который вытекает из стремления каждого владельца обладать лучшими особями животных и получать от них потомство. Так, человек, намеревающийся держать пойнтеров, естественно, старается приобрести как можно более хороших собак, а затем получает потомство от лучших из собственных собак, но он вовсе не стремится и не рассчитывает изменить породу навсегда. Тем не менее я не могу сомневаться, что этот процесс, продолжающийся на протяжении веков, улучшил бы и видоизменил любую породу... Есть основания полагать, что кинг-чарльз-спаниель претерпел значительные бессознательные изменения со времен этого монарха. [с. 34–35]

Одомашнивание как растений, так и животных происходило без какого-либо дальновидного намерения или изобретения со стороны хранителей семян и племенных стад. Но какая же это была удача для тех линий, которые подверглись одомашниванию! Всё, что осталось от предков современных злаков, — это лишь небольшие разрозненные островки их дикорастущих собратьев, а всех ближайших уцелевших сородичей домашних животных можно было бы увезти на нескольких ковчегах. Как умно со стороны диких овец было обзавестись этой самой универсальной адаптацией — пастухом! Вступив в симбиотический союз с Homo sapiens, овцы смогли передать на аутсорсинг свои главные задачи по выживанию: поиск пищи и спасение от хищников. В качестве бонуса они даже получили кров и неотложную медицинскую помощь. Цена, которую они заплатили — утрата свободы в выборе партнера для спаривания и заклание на бойне вместо гибели от зубов хищников (если это вообще можно считать ценой), — была сущим пустяком по сравнению с тем выигрышем в выживаемости потомства, который они приобрели. Но, конечно, эта выгодная сделка объясняется вовсе не их умом. Это был слепой, недальновидный ум Матери-Природы, эволюции, которая утвердила свободно парящий смысл этого соглашения. Овцы и другие домашние животные на самом деле значительно глупее своих диких сородичей — просто потому, что могут себе это позволить. Их мозг меньше (относительно размеров и веса тела), и дело здесь не только в том, что их отбирали по мышечной массе (мясу). Поскольку и домашние животные, и их одомашниватели пережили колоссальный демографический взрыв (доля их биомассы выросла с менее чем 1 процента от общей биомассы наземных позвоночных десять тысяч лет назад до более чем 98 процентов сегодня — см. приложение Б), нет никаких сомнений в том, что этот симбиоз был мутуалистическим — повышающим приспособленность обеих сторон.

Теперь я хочу предположить, что параллельно с одомашниванием животных и растений шел постепенный процесс, в ходе которого дикие (самоподдерживающиеся) мемы народной религии подверглись полному одомашниванию. У них появились хранители. Мемы, которым посчастливилось обрести хранителей — людей, готовых усердно трудиться и использовать свой интеллект, чтобы способствовать их распространению и защищать от врагов, — освобождаются от большей части бремени по поддержанию собственной линии. В крайних случаях им больше не нужно быть особенно броскими или вообще взывать к нашим чувственным инстинктам. Мемы таблицы умножения, например, не говоря уже о мемах математического анализа, вряд ли пользуются успехом у широкой публики, и тем не менее они исправно распространяются трудолюбивыми учителями — пастухами мемов, — чья обязанность состоит в том, чтобы поддерживать жизнеспособность этих линий. Дикие мемы языка и народной религии, иными словами, подобны крысам и белкам, голубям и вирусам простуды — они великолепно приспособлены к тому, чтобы жить рядом с нами и эксплуатировать нас, нравится нам это или нет. Домашние мемы, напротив, зависят от помощи человеческих опекунов, чтобы продолжать свое существование.

Люди детально анализировали свои религиозные практики и институты почти так же долго, как совершенствовали свои сельскохозяйственные методы и институты, и у всех этих вдумчивых исследователей были свои цели — индивидуальные или общие представления о том, что ценно и почему. Некоторые из них были мудры, другие глупы, одни — всесторонне информированы, другие — наивны, третьи — чисты и святы, а четвертые — корыстны и порочны. Гипотезу Джареда Даймонда о практически исчерпывающем поиске нашими предками видов, пригодных для одомашнивания, в их окружении (обсуждавшуюся в главе 5), можно расширить. Любознательные практики наверняка обнаружили и любые Хорошие Трюки в ближайших окрестностях пространства проектов возможных религий. Даймонд видит в переходе от общин численностью менее ста человек к племенам из сотен людей, вождествам из тысяч и государствам с населением более пятидесяти тысяч человек неумолимый марш «от эгалитаризма к клептократии» — власти воров. Говоря о вождествах, он замечает:

В лучшем случае они приносят пользу, предоставляя дорогостоящие услуги, которые невозможно получить в индивидуальном порядке. В худшем — они действуют как откровенные клептократии, перераспределяя чистый доход от простых людей к высшим классам... Почему простые люди мирятся с передачей плодов своего тяжелого труда клептократам? Этот вопрос, который ставили политические теоретики от Платона до Маркса, заново ставится избирателями на каждых современных выборах. [1997, с. 276]

Существует четыре способа, с помощью которых, по его мнению, клептократы пытались удержать власть: (1) разоружить население и вооружить элиту, (2) сделать массы довольными, перераспределяя значительную часть полученной дани, (3) использовать монополию на силу для содействия благополучию путем поддержания общественного порядка и пресечения насилия или (4) создать идеологию или религию, оправдывающую клептократию (с. 277).

Как религия может поддерживать клептократию? Разумеется, через союз между политическим лидером и жрецами, при котором, прежде всего, лидер объявляется божественным, происходящим от богов или, как выражается Даймонд, по меньшей мере имеющим «прямую линию связи с богами».

Помимо оправдания передачи богатств клептократам, институционализированная религия приносит централизованным обществам еще две важные выгоды. Во-первых, общая идеология или религия помогает решить проблему того, как не связанным друг с другом родством людям жить вместе и не убивать друг друга, — связывая их узами, не основанными на кровном родстве. Во-вторых, она дает людям мотив, отличный от генетического эгоизма, жертвовать своей жизнью ради других. Ценой гибели в бою нескольких членов общества в качестве солдат все общество становится гораздо более эффективным в завоевании других обществ или отражении нападений. [с. 278]

Таким образом, мы обнаруживаем, что одни и те же приемы изобретаются снова и снова практически в каждой религии, а также во многих нерелигиозных организациях. Сегодня всё это не в новинку — как сказал лорд Актон более века назад: «Всякая власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно», — но когда-то это было в новинку, когда наши предки только начинали пробовать различные изменения в устройстве наших самых влиятельных институтов.

Например, признание своего подчиненного положения по отношению к невидимому богу — это хитрая уловка, независимо от того, осознается ли эта хитрость теми, кто случайно на нее натыкается. Те, кто полагается на нее, будут процветать, сознательно или нет. Как знает любой подчиненный, собственные распоряжения становятся гораздо действеннее, если подкрепить их угрозой пожаловаться главному боссу в случае неповиновения. (Варианты этой уловки, помимо прочего, хорошо известны подручным мафии и продавцам подержанных автомобилей: «Я лично не уполномочен делать такое предложение, поэтому мне придется уточнить у босса. Извините меня на минуту».)

Это помогает объяснить то, что в противном случае казалось бы загадкой. Любой диктатор зависит от верности своего ближайшего окружения — в том простом смысле, что любые двое или трое из них могли бы легко с ним расправиться (не может же он всю жизнь ходить с обнаженным кинжалом). Как вам, будучи диктатором, гарантировать, что ваше ближайшее окружение ставит верность вам выше любых мыслей о вашей замене, которые вполне могут у них возникнуть? Внушить им страх перед высшей силой — весьма недурной ход. Между верховным жрецом и царем, без сомнения, часто существует негласный паритет — каждый нуждается в другом для удержания власти, а вместе они нуждаются в вышних богах. Вальтер Буркерт рассуждает в духе Макиавелли, описывая то, как эта уловка влечет за собой институт ритуального восхваления, и отмечает некоторые полезные сложности этого процесса:

Силой своего словесного мастерства [жрец] не только возносится на более высокий уровень в воображении, но и умудряется перевернуть структуру внимания: именно высшего заставляют прислушиваться к хвалебной песне или речи низшего. Хвала — это признанный способ шуметь в присутствии вышестоящих лиц; будучи хорошо структурированной, она стремится стать музыкой. Хвала восходит к высям подобно фимиаму. Таким образом, напряжение между высоким и низким одновременно и подчеркивается, и ослабляется, поскольку нижестоящий утверждает свое место внутри системы, которую он безоговорочно принимает. [1996, с. 91]

Боги покарают тебя, если ты попытаешься перейти дорогу кому-то из нас. Мы уже отмечали роль ритуалов — как индивидуальных репетиций, так и сеансов совместного исправления ошибок — в повышении точности меметической трансляции, а также упоминали, что их соблюдение обеспечивается тем, что за неучастие так или иначе приходится платить высокую цену. Более того, как предполагает Джозеф Булбулиа, «возможно, религиозные ритуалы демонстрируют естественную силу религиозной общины, являясь для потенциальных отступников грозным зрелищем того, с чем им придется столкнуться» (2004, с. 40). Но что вообще движет общинным духом в первую очередь? Сводится ли проект удержания групп в единстве главным образом к тому, что клептократы изобретают способы удержать свое стадо? Или же за этим скрывается более благородная история?

Глава 6 Передача религии сопровождалась масштабным пересмотром, часто преднамеренным и дальновидным, по мере того как люди становились хранителями проникших в них идей и одомашнивали их. Секретность, обман и систематическая неуязвимость для опровержения — вот некоторые из возникших черт, и они были сформированы процессами, чутко реагировавшими на новые ответы на вопрос cui bono? (кому выгодно?), когда в этот процесс включались мотивы самих хранителей.

Глава 7 Почему люди вступают в группы? Является ли это просто рациональным решением с их стороны или же здесь действуют относительно слепые силы группового отбора? Хотя в пользу обоих этих предположений можно сказать многое, они не исчерпывают собой все правдоподобные модели, пытающиеся объяснить нашу готовность хранить преданность долговечным союзам.