1. Может ли наука изучать религию?

Конечно, с точки зрения зоологии человек — это животное. И все же это уникальное животное, отличающееся от всех остальных столь многими фундаментальными особенностями, что создание отдельной науки о человеке вполне оправданно.

— Эрнст Майр, «Развитие биологической мысли»

Существует некоторая путаница в вопросе о том, следует ли считать земные проявления религии частью природы. Находится ли религия вне пределов досягаемости науки? Все зависит от того, что именно иметь в виду. Если под этим подразумевать религиозный опыт, верования, практики, тексты, артефакты, институты, конфликты и историю H. sapiens, то перед нами обширный каталог явлений, безусловно относящихся к природе. Если рассматривать их как психологические состояния, то и вызванные наркотиками галлюцинации, и религиозный экстаз одинаково поддаются изучению нейробиологами и психологами. Если рассматривать это как проявление когнитивных способностей, то заучивание периодической таблицы химических элементов — такое же явление, как и заучивание молитвы «Отче наш». Если рассматривать их как примеры инженерного искусства, то и висячие мосты, и соборы подчиняются закону всемирного тяготения и подвергаются воздействию одних и тех же сил и нагрузок. Если рассматривать их как коммерческие товары, то и детективные романы, и Библии подпадают под действие экономических закономерностей. Логистика священных войн ничем не отличается от логистики совершенно светских конфликтов. «Славь Господа и подавай патроны!» — как пелось в песне времен Второй мировой войны. Крестовый поход или джихад могут изучаться исследователями из самых разных дисциплин — от антропологии и военной истории до диетологии и металлургии.

В своей книге «Камни веков» (1999) ныне покойный Стивен Джей Гулд защищал политическую гипотезу о том, что наука и религия представляют собой две «неперекрывающиеся магистериумы» — две сферы интересов и познания, которые могут мирно сосуществовать до тех пор, пока ни одна из них не посягает на суверенную территорию другой. Магистериум науки — это фактическая истина во всех вопросах, тогда как магистериум религии, по его утверждению, — это область морали и смысла жизни. Хотя стремление Гулда к миру между этими зачастую враждующими точками зрения было похвальным, его предложение не нашло поддержки ни у той, ни у другой стороны. В представлении верующих оно требовало отказаться от любых притязаний религии на фактическую истину и познание естественного мира (включая утверждения о том, что Бог создал Вселенную, творит чудеса или внимает молитвам), тогда как в представлении секуляристов оно наделяло религию чрезмерным авторитетом в вопросах этики и смысла. Гулд вскрыл очевидные примеры нескромной глупости с обеих сторон, однако утверждение, будто весь конфликт между этими двумя мировоззрениями вызван тем, что одна из сторон выходит за рамки своих полномочий, выглядит неправдоподобно, и мало кого из читателей удалось в этом убедить. Но независимо от того, можно ли найти аргументы в пользу предложения Гулда, мое предложение носит иной характер. Возможно, существует область, подвластная исключительно религии, некая сфера человеческой деятельности, в которой наука бессильна, а религия — нет, но это вовсе не означает, что наука не может или не должна изучать сам этот факт. Собственная книга Гулда, по-видимому, и была продуктом как раз такого научного исследования, пусть и довольно неформального. Он взглянул на религию глазами ученого и счел, что видит границу, разделяющую две сферы человеческой деятельности. Был ли он прав? По всей видимости, это научный, фактический вопрос, а вовсе не религиозный. Я вовсе не предлагаю науке пытаться делать то, что делает религия; я предлагаю, чтобы она изучала с научной точки зрения то, что делает религия.

Одно из удивительных открытий современной психологии заключается в том, как легко пребывать в неведении относительно собственного невежества. Обычно мы не замечаем собственного слепого пятна, и люди, как правило, искренне удивляются, узнав, что наше периферическое зрение не различает цветов. Нам кажется, будто различает, но это не так, в чем вы можете легко убедиться сами, если пошевелите цветными карточками на границе поля зрения: само движение вы заметите отлично, но определить цвет движущегося предмета не сможете. Требуется подобная провокация, чтобы отсутствие информации открылось нам. И именно к отсутствию информации о религии я хочу привлечь всеобщее внимание. Мы пренебрегли сбором огромного массива информации о том, что имеет для нас колоссальное значение.

Это может вызвать удивление. Разве мы уже давно не изучаем религию самым внимательным образом? Да, конечно. На протяжении веков велись глубокие и уважительные исследования истории и многообразия религиозных феноменов. Эта работа, подобно богатому материалу, собранному преданными наблюдателями за птицами и другими любителями природы еще в додарвиновскую эпоху, оказывается чрезвычайно ценным ресурсом для тех первопроходцев, которые сейчас — по сути, впервые в истории — начинают изучать религию как природное явление глазами современной науки. Прорыв Дарвина в биологии стал возможен благодаря его глубокому знанию огромного количества эмпирических деталей, скрупулезно собранных сотнями додарвиновских и недарвиновских натуралистов. Их теоретическая неискушенность сама по себе служила важным сдерживающим фактором для его энтузиазма; они собирали факты вовсе не для того, чтобы доказать правоту дарвиновской теории. И мы можем быть в равной степени благодарны за то, что почти вся накопленная к сегодняшнему дню «естественная история религии», если и не является теоретически неискушенной, то по крайней мере не имеет представления о тех теориях, которые она теперь может подтвердить или опровергнуть.

Однако проводившиеся до сих пор исследования вряд ли можно назвать нейтральными. Мы не можем просто подойти к религиозным явлениям и изучать их в упор, словно это окаменелости или соя на поле. Исследователи, как правило, либо проявляют уважение, почтительность, дипломатичность и осторожность, либо демонстрируют враждебность, бесцеремонность и презрение. В подходе к религии практически невозможно сохранять нейтралитет, поскольку многие воспринимают саму нейтральность как враждебность. «Кто не с нами, тот против нас». И потому, поскольку религия столь очевидно важна для столь многих людей, исследователи почти никогда даже не пытались быть нейтральными; они склонялись к излишней почтительности, предпочитая действовать в лайковых перчатках. Либо так, либо открытая враждебность. По этой причине в проделанной работе прослеживается прискорбная закономерность. Люди, желающие изучать религию, обычно преследуют свои скрытые интересы. Они либо хотят защитить свою любимую религию от критиков, либо стремятся доказать иррациональность и тщетность религии вообще, и это неизбежно отравляет их методы предвзятостью. Подобное искажение не является неизбежным. У ученых в любой области есть излюбленные теории, которые они надеются подтвердить, или гипотезы-мишени, которые им не терпится опровергнуть. Однако, зная об этом, они предпринимают множество проверенных временем шагов, чтобы не позволить своей предвзятости исказить сбор доказательств: двойные слепые эксперименты, рецензирование, статистические тесты и многие другие стандартные ограничения, присущие хорошему научному методу. Но в исследованиях религии ставки часто кажутся гораздо более высокими. Если вы считаете, что опровержение гипотезы о том или ином религиозном явлении станет не просто нежелательной трещиной в фундаменте какой-то теории, а моральной катастрофой, вы, скорее всего, пренебрегаете контрольными проверками. По крайней мере, именно так это часто выглядит со стороны.

Это впечатление, верное или ложное, породило петлю положительной обратной связи: ученые не хотят иметь дела с посредственными коллегами, поэтому они склонны избегать тем, где, по их мнению, ведутся посредственные исследования. Этот самоотбор представляет собой досадную закономерность, которая берет начало еще тогда, когда студенты задумываются о «выборе специализации» в колледже. Лучшие студенты обычно присматриваются, и если работы, с которыми их знакомят на первом же вводном курсе по какому-то предмету, не производят на них впечатления, они навсегда вычеркивают эту область из своего списка. Когда я был студентом, физика все еще оставалась самым престижным направлением, а затем космическая гонка привлекла львиную долю талантов. (Своеобразным «ископаемым следом» этого осталась фраза: «Слушай, это же не ракетостроение».) Затем на какое-то время на первый план вышли компьютерные науки, и все это время — на протяжении полувека и более — биология, особенно молекулярная, привлекала к себе многих умнейших людей. Сегодня на подъеме находятся когнитивистика и различные направления эволюционной биологии: биоинформатика, генетика, биология развития. Но в течение всего этого периода социология и антропология, социальная психология и моя родная область, философия, развивались с трудом, привлекая тех, чьи интересы действительно соответствовали этим дисциплинам (включая и некоторых блестящих ученых), но при этом им приходилось бороться с довольно незавидной репутацией. Как однажды с грустной иронией заметил мой старый друг и бывший коллега Нельсон Пайк, уважаемый философ религии:

Если вы находитесь в компании людей разных профессий, и кто-то спрашивает, чем вы занимаетесь, а вы отвечаете, что вы профессор колледжа, его взгляд стекленеет. Если вы в компании профессоров с разных кафедр, и кто-то спрашивает, какова ваша область, а вы отвечаете: «Философия», его взгляд стекленеет. Если вы на конференции философов, и кто-то спрашивает, над чем вы работаете, а вы отвечаете: «Над философией религии»... [Цит. по: Bambrough, 1980]

И это проблема не только для философов религии. В равной степени это проблема для социологов религии, психологов религии и других ученых-обществоведов — экономистов, политологов, а также для тех немногих отважных нейробиологов и других биологов, которые решили взглянуть на религиозные явления с помощью своего научного инструментария. Один из факторов заключается в том, что люди думают, будто уже знают о религии все необходимое, и эта общепринятая мудрость довольно пресна и недостаточно провокационна, чтобы вдохновить на ее опровержение или развитие. На самом деле, если бы вы задались целью воздвигнуть непреодолимую преграду между учеными и малоизученным явлением, вы вряд ли смогли бы придумать что-то лучше, чем создать тот унылый ореол низкого престижа, злословия и сомнительных результатов, который в настоящее время окружает тему религии. А поскольку мы заранее знаем, что многие считают подобные исследования нарушением табу или, по меньшей мере, бесцеремонным вторжением в сферы, которые лучше оставить личными, нет ничего удивительного в том, что мало кто из хороших исследователей в любой дисциплине хочет касаться этой темы. Сам я, безусловно, чувствовал то же самое до недавнего времени.

Эти препятствия преодолимы. В двадцатом веке мы многому научились в том, что касается изучения человеческих и социальных явлений. Волна за волной исследований и критики помогли нам лучше понять конкретные подводные камни, такие как предвзятость при сборе данных, эффекты вмешательства исследователя и интерпретация данных. Статистические и аналитические методы стали гораздо более изощренными, и мы начали отказываться от старых, упрощенных моделей человеческого восприятия, эмоций, мотивации и контроля над действиями, заменяя их более физиологически и психологически реалистичными моделями. Зияющая пропасть, которая, как считалось, отделяет науки о духе (Geisteswissenschaften) от естественных наук (Naturwissenschaften), еще не перекрыта надежным мостом, но через эту расщелину уже переброшено множество канатов. Взаимное недоверие и профессиональная ревность, наряду с подлинными теоретическими спорами, продолжают сотрясать почти все попытки переносить идеи туда и обратно по этим соединительным путям, но с каждым днем движение по ним становится все более оживленным. Вопрос не в том, возможна ли качественная наука о религии как о природном явлении: она возможна. Вопрос в том, стоит ли нам этим заниматься.

2Должна ли наука изучать религию?

Прежде чем прыгнуть, посмотри. — Эзоп, «Лиса и козел»

Исследования обходятся дорого и порой имеют вредные побочные эффекты. Один из уроков двадцатого века заключается в том, что ученые, движимые ненасытным любопытством, вполне способны выдумывать оправдания для работы, которой им хочется заниматься. Существуют ли на самом деле веские причины — помимо чистого любопытства, — чтобы пытаться развивать естественную науку о религии? Нужно ли нам это для чего-то? Поможет ли это нам вырабатывать политический курс, реагировать на проблемы, улучшать наш мир? Что мы знаем о будущем религии? Рассмотрим пять кардинально отличающихся друг от друга гипотез:

1. Эпоха Просвещения давно миновала; ползучая «секуляризация» современных обществ, предрекаемая на протяжении двух веков, испаряется на наших глазах. Тенденция меняется на противоположную, и религия становится важнее, чем когда-либо. При таком сценарии религия вскоре вернет себе нечто вроде той доминирующей социальной и нравственной роли, которую она играла до возникновения современной науки в семнадцатом веке. По мере того как люди оправляются от своего увлечения технологиями и материальным комфортом, духовная идентичность становится самым ценным качеством человека, а население планеты все более резко разделяется между христианством, исламом, иудаизмом, индуизмом и еще несколькими крупными транснациональными религиозными организациями. В конце концов — на это может уйти еще одно тысячелетие, а может, этот процесс будет ускорен катастрофой, — одна из главных вер завоюет всю планету.

2. Религия бьется в предсмертных судорогах; сегодняшние вспышки рвения и фанатизма — не более чем короткий и неловкий переход к подлинно современному обществу, в котором религия играет в лучшем случае церемониальную роль. При таком сценарии, хотя и возможны некоторые локальные и временные возрождения и даже разрушительные катастрофы, крупнейшие мировые религии вскоре вымрут точно так же, как и сотни мелких верований, которые исчезают быстрее, чем антропологи успевают их зафиксировать. Еще при жизни наших внуков Ватикан превратится в Европейский музей римского католицизма, а Мекка станет диснеевским «Волшебным королевством Аллаха».

3. Религии превращаются в институты, подобных которым планета еще не видела: по сути, лишенные догматов ассоциации, торгующие методиками самопомощи и обеспечивающие совместную нравственную работу, используя церемонии и традиции для укрепления связей и формирования «долгосрочной преданности фанатов». При таком сценарии принадлежность к той или иной религии становится все более похожей на боление за «Бостон Ред Сокс» или «Даллас Ковбойз». Разные цвета, разные песни и кричалки, разные символы и яростное соперничество — захотели бы вы, чтобы ваша дочь вышла замуж за фаната «Янкиз»? — но, за исключением кучки оголтелых фанатиков, все понимают важность мирного сосуществования в Глобальной лиге религий. Религиозное искусство и музыка процветают, а дружеское соперничество ведет к определенной специализации: одна религия гордится своей заботой об окружающей среде, обеспечивая чистой водой миллиарды жителей Земли, в то время как другая обретает заслуженную славу благодаря своей активной борьбе за социальную справедливость и экономическое равенство.

4. Престиж и заметность религии падают, примерно как это произошло с курением; к ней относятся терпимо, поскольку есть те, кто утверждает, что не может без нее жить, но ее не одобряют, а обучение религии впечатлительных маленьких детей в большинстве обществ порицается, а в некоторых и вовсе поставлено вне закона. При таком сценарии политики, которые все еще практикуют религию, могут быть избраны, если докажут свою пригодность в других отношениях, но мало кто станет афишировать свою религиозную принадлежность — или недуг, как настаивают неполиткорректные критики. Обращать внимание на чью-либо религию считается столь же грубым, как публично комментировать чью-то сексуальную ориентацию или развод.

5. Наступает Судный день. Праведники во плоти возносятся на небеса, а остальные остаются страдать от мук проклятых, в то время как Антихрист повержен. Как и предсказывали библейские пророчества, возрождение государства Израиль в 1948 году и продолжающийся конфликт из-за Палестины — это явные знамения Конца Времен, когда Второе пришествие Христа предаст забвению все остальные гипотезы.

Разумеется, можно описать и другие варианты, но эти пять гипотез подчеркивают крайности, которые воспринимаются всерьез. Примечательно в этом наборе то, что практически любой человек сочтет хотя бы одну из них нелепой, тревожной или даже глубоко оскорбительной, но при этом каждую из них кто-то не просто предвкушает, но и страстно желает. Люди действуют в соответствии со своими желаниями. В отношении религии наши цели, мягко говоря, расходятся, поэтому можно ожидать проблем — от напрасных усилий и контрпродуктивных кампаний, если нам повезет, до тотальной войны и катастрофы геноцида, если нет.

Лишь одна из этих гипотез (в лучшем случае) окажется верной; остальные не просто ошибочны, а в корне неверны. Многие думают, будто знают, какая из них верна, но не знает никто. Разве сам по себе этот факт не является достаточным основанием для научного изучения религии? Хотите ли вы, чтобы религия процветала или исчезла, считаете ли вы, что она должна трансформироваться или оставаться прежней, вы вряд ли станете отрицать, что все происходящее будет иметь колоссальное значение для планеты. Для ваших надежд, какими бы они ни были, было бы полезно знать больше о том, что может произойти и почему. В этой связи стоит заметить, с каким усердием те, кто свято верит в вариант под номером 5, выискивают в мировых новостях свидетельства сбывающихся пророчеств. Они сортируют и оценивают свои источники, спорят о плюсах и минусах различных толкований этих пророчеств. Они считают, что есть повод исследовать будущее религии, хотя даже не думают, что ход грядущих событий находится во власти человека. У всех остальных тем более есть все основания исследовать эти явления, поскольку совершенно очевидно, что благодушие и невежество могут привести к тому, что мы упустим возможность направить эти процессы в русло, которое мы считаем благотворным.

Способность заглядывать вперед, предвидеть будущее — это венец достижений нашего вида. За какие-то несколько тысячелетий человеческой культуры нам удалось на много порядков умножить планетарный запас предвидения. Мы на века вперед знаем, когда произойдут затмения; мы можем предсказать, как повлияют на атмосферу изменения в способах выработки электроэнергии; мы способны в общих чертах предвидеть, что произойдет по мере истощения запасов нефти в ближайшие десятилетия. Мы делаем это не с помощью чудесных пророчеств, а благодаря обычному восприятию. Мы собираем информацию из окружающей среды с помощью органов чувств, а затем с помощью науки выстраиваем прогнозы на основе этих данных. Мы добываем руду, а затем очищаем ее, снова и снова, и это позволяет нам заглядывать в будущее — пусть смутно, с большой долей неопределенности, но гораздо лучше, чем при подбрасывании монетки. В любой сфере человеческих интересов мы научились предвидеть, а затем и предотвращать катастрофы, которые прежде заставали нас врасплох.¹ Недавно мы предотвратили глобальную катастрофу, связанную с растущей озоновой дырой, благодаря тому, что несколько дальновидных химиков смогли доказать, что причиной проблемы стали некоторые из производимых нами соединений. В последние годы мы избежали экономических коллапсов, поскольку наши экономические модели вовремя указали на надвигающиеся проблемы.

Предотвращенная катастрофа, разумеется, лишена драматизма, поэтому мы склонны недооценивать, насколько ценна наша способность заглядывать вперед. «Ну вот видите? — жалуемся мы. — Ничего бы и так не случилось». Зимой 2003–2004 годов предрекали тяжелый сезон гриппа, поскольку он начался раньше обычного, но к звучавшим повсюду рекомендациям сделать прививку прислушались столь многие, что эпидемия сошла на нет так же быстро, как и началась. Подумаешь. В последние годы стало уже своего рода традицией, когда телеметеорологи раздувают панику вокруг приближающегося урагана или шторма, а реальное буйство стихии не производит на публику особого впечатления. Однако трезвая оценка показывает, что это спасает многие жизни и минимизирует разрушения. Мы признаем ценность глубокого изучения Эль-Ниньо и других циклов океанских течений, чтобы улучшить метеорологическое прогнозирование. Мы ведем исчерпывающий учет множества экономических событий, чтобы делать более точные экономические прогнозы. По тем же самым причинам нам следует подвергнуть столь же пристальному изучению и религиозные явления. В мире мало сил, столь же мощных и влиятельных, как религия. Пытаясь преодолеть ужасающее экономическое и социальное неравенство, которое сегодня уродует нашу планету, и минимизировать насилие и деградацию, которые мы наблюдаем, мы должны признать: если у нас останется слепое пятно в отношении религии, наши усилия почти наверняка потерпят крах и могут лишь усугубить ситуацию. Мы бы не позволили мировым производителям продовольствия отвлечь нас от изучения сельского хозяйства и питания, и мы уже научились не выводить банковскую и страховую сферы из-под пристального и постоянного контроля. Их влияние слишком важно, чтобы принимать его на веру. Поэтому я призываю к совместным усилиям ради достижения согласия, при котором религия — любая религия — станет надлежащим объектом научного исследования.

Здесь, как я вижу, мнения разделяются: есть те, кто уже убежден, что это хорошая идея; те, кто настроен скептически и склонен сомневаться в ее большой ценности; и те, кто считает это предложение злом — оскорбительным, опасным и глупым. Не желая проповедовать уже обращенным, я стремлюсь обратиться прежде всего к тем, кто ненавидит эту идею, в надежде убедить их, что их отторжение необоснованно. Это сложнейшая задача — все равно что пытаться убедить подругу, у которой появились симптомы рака, что ей действительно нужно обратиться к врачу прямо сейчас, поскольку ее тревога может оказаться напрасной, и чем раньше она это узнает, тем быстрее сможет вернуться к нормальной жизни, а если у нее действительно рак, своевременное вмешательство может сыграть решающую роль. Друзья могут сильно раздражаться, когда в подобные моменты вы мешаете им отрицать очевидное, но в такие моменты необходимо проявить настойчивость. Да, я хочу положить религию на смотровой стол. Если в своей основе она благотворна, как утверждают многие ее приверженцы, то с ней все будет в порядке; подозрения рассеются, и мы сможем сосредоточиться на тех немногих периферийных патологиях, которым подвержена религия, как и любое другое природное явление. Если же нет, то чем раньше мы четко определим проблемы, тем лучше. Вызовет ли само это исследование дискомфорт и неловкость? Почти наверняка, но это малая цена. Есть ли риск, что такое инвазивное обследование навредит здоровой религии или даже разрушит ее? Конечно. Риски есть всегда. Стоит ли на них идти? Возможно, и нет, но я пока не встречал аргументов, которые убедили бы меня в этом, и вскоре мы рассмотрим лучшие из них. Единственные аргументы, заслуживающие внимания, должны показать, что, во-первых, религия приносит человечеству чистую пользу, а во-вторых, эта польза вряд ли сохранится после подобного исследования. Я, со своей стороны, опасаюсь, что если мы не подвергнем религию такому пристальному анализу сейчас и не выработаем совместно необходимые изменения и реформы, то оставим своим потомкам в наследство еще более токсичные формы религии. Я не могу этого доказать, а тем, кто твердо уверен, что этого не произойдет, предлагается высказать, на чем основывается их убежденность, помимо верности собственной традиции, которая сама собой разумеется и здесь не идет в счет.

В целом, знание большего увеличивает ваши шансы получить то, что вы цените. Это не совсем логическая истина, поскольку неопределенность — не единственный фактор, способный снизить вероятность достижения целей. Необходимо учитывать издержки познания (такие как цена обретения знаний), и эти издержки могут быть высоки, вот почему совет «действовать наугад» иногда бывает весьма дельным. Предположим, существует предел того, сколько знаний по той или иной теме идет нам на пользу. Если так, то всякий раз, когда этот предел достигается (если это вообще возможно — предел может быть недостижим по той или иной причине), мы должны запретить или, по крайней мере, решительно препятствовать дальнейшему поиску знаний по этой теме как антиобщественной деятельности. Возможно, этот принцип никогда не вступит в силу, но мы этого не знаем и, безусловно, должны принять его. В таком случае возможно, что некоторые из наших главных разногласий в современном мире касаются именно того, достигли ли мы такого предела. Это соображение представляет исламистское² убеждение в том, что западная наука — это зло, в ином свете: это может быть не столько невежественным заблуждением, сколько принципиально иным взглядом на то, где именно проходит этот порог. Иногда неведение действительно благо. Нам необходимо тщательно взвесить подобные возможности.

3 Может ли музыка быть вредной?

Музыка — высшее благо из тех, что доступны смертным,

И всё небо, что есть у нас на земле.

— Джозеф Аддисон

Не странно ли, что бараньи кишки вытягивают душу из человека?

— Уильям Шекспир

Дело не в том, что я не сочувствую неприятию тех, кто противится моему предложению. Пытаясь вообразить, какова будет их эмоциональная реакция на мою инициативу, я придумал один тревожный мысленный эксперимент, который, как мне кажется, поможет это проиллюстрировать. (Сейчас я обращаюсь к тем, кто, как и я, не испытывает ужаса перед идеей такого исследования.) Представьте, что бы вы почувствовали, если бы прочитали в научном разделе «Нью-Йорк таймс», что новое исследование, проведенное в Кембриджском университете и Калифорнийском технологическом институте, показало: музыка, которую долгое время считали одним из чистейших сокровищ человеческой культуры, на самом деле вредна для здоровья. Она является основным фактором риска развития болезни Альцгеймера и сердечно-сосудистых заболеваний, искажает настроение, подтачивая способность здраво судить незаметным, но очевидно пагубным образом, а также вносит существенный вклад в формирование склонности к агрессии, ксенофобии и безволию. Раннее и регулярное приобщение к музыке, будь то игра на инструментах или просто слушание, на 40 процентов увеличивает вероятность развития тяжелой депрессии, снижает показатель IQ в среднем на десять пунктов и почти вдвое повышает вероятность того, что в какой-то момент жизни вы совершите акт насилия. Группа исследователей рекомендует людям ограничить «потребление» музыки максимум часом в день (включая всё: от музыки в лифтах и фонового сопровождения на телевидении до симфонических концертов), а также немедленно прекратить повсеместную практику обучения детей музыке.

Помимо абсолютного недоверия, с которым я встретил бы сообщение о подобных «открытиях», в своих воображаемых реакциях я отчетливо улавливаю инстинктивный защитный порыв в духе: «Тем хуже для Кембриджа и Калтеха! Что они вообще понимают в музыке?» и «Мне плевать, даже если это правда! Любому, кто попытается лишить меня музыки, лучше приготовиться к бою, потому что жизнь без музыки не стоит того, чтобы жить. Мне все равно, "вредит" ли она мне, и мне даже все равно, "вредит" ли она другим — у нас будет музыка, и точка!» Именно так у меня возникло бы искушение ответить. Я бы предпочел вообще не жить в мире без музыки. «Но почему? — спросит кто-то. — Это же просто какое-то глупое пиликанье и совместный шум. Это не кормит голодных, не лечит рак и...» Я отвечаю: «Но она приносит огромное утешение и радость сотням миллионов людей. Конечно, бывают перегибы и споры, но неужели кто-то может сомневаться в том, что в целом музыка — это благо?» «Ну вообще-то да», — последует ответ. Существуют религиозные секты — например, «Талибан», а также былые пуританские секты в христианстве и, без сомнения, другие, — которые считали музыку порочной забавой, своего рода наркотиком, который необходимо запретить. Эта идея не выглядит заведомо безумной, поэтому мы должны взять на себя интеллектуальное бремя доказательства того, что это ошибка.

Я признаю, что многие люди относятся к религии так же, как я к музыке. Возможно, они правы. Давайте это выясним. То есть давайте подвергнем религию такому же научному исследованию, какому мы подвергли табак, алкоголь и, если на то пошло, музыку. Давайте выясним, почему люди любят свою религию и в чем ее польза. И нам не следует считать существующие исследования окончательным решением вопроса — точно так же, как мы не принимали за чистую монету рекламные кампании табачных компаний о безопасности сигарет. Конечно, религия спасает жизни. Но и табак тоже — спросите тех солдат, для которых во время Второй мировой войны, Корейской войны и Вьетнама табак был даже большим утешением, чем религия.

Я готов внимательно изучить все за и против музыки, и если окажется, что она вызывает рак, этническую ненависть и войны, то мне придется серьезно задуматься о том, как жить без музыки. Лишь благодаря моей абсолютной уверенности в том, что музыка не приносит особого вреда, я могу наслаждаться ею с такой чистой совестью. Если бы заслуживающие доверия люди заявили, что музыка, при всестороннем рассмотрении, может приносить миру вред, я счел бы себя морально обязанным изучить доказательства как можно более беспристрастно. Более того, я чувствовал бы себя виноватым за свою привязанность к музыке, если бы не попытался в этом разобраться.

Но разве гипотеза о том, что вред от религии перевешивает ее пользу, не выглядит еще более нелепой, чем фантастическое утверждение о музыке? Я так не думаю. Музыка может быть тем, чем, по словам Маркса, является религия: опиумом для народа, удерживающим трудящихся в умиротворенном подчинении, но она также может быть призывной песней революции, сплачивающей ряды и вселяющей во всех бодрость духа. В этом отношении музыка и религия очень похожи. В других же отношениях музыка выглядит куда менее проблематичной, чем религия. За тысячелетия музыка спровоцировала несколько бунтов, а харизматичные музыканты, возможно, подвергли сексуальному насилию шокирующее число впечатлительных молодых поклонников и соблазнили многих других бросить свои семьи (и здравый смысл), но из-за различий в музыкальных традициях не велись крестовые походы или джихады, и не устраивались погромы против любителей вальсов, раг или танго. Целые народы не заставляли в обязательном порядке играть гаммы и не держали в нищете ради того, чтобы оборудовать концертные залы с лучшей акустикой и инструментами. Ни одна музыкальная организация не объявляла фетву против музыкантов — даже против аккордеонистов.

Сравнение религии с музыкой здесь особенно полезно, поскольку музыка — это еще одно природное явление, которое на протяжении сотен лет успешно изучалось учеными, но лишь сейчас начинает становиться объектом того научного исследования, которое я рекомендую. Не было недостатка в профессиональных исследованиях по теории музыки — гармонии, контрапункту, ритму — или исполнительской технике, или истории каждого жанра и инструмента. Этномузыкологи изучали эволюцию музыкальных стилей и практик в связи с социальными, экономическими и другими культурными факторами, а нейробиологи и психологи сравнительно недавно начали исследовать восприятие и создание музыки, используя все новейшие технологии для выявления паттернов активности мозга, связанных с музыкальным опытом, музыкальной памятью и смежными темами. Но в большинстве этих исследований музыка все еще воспринимается как нечто само собой разумеющееся. В них редко ставится вопрос: почему музыка существует? Есть краткий ответ, и в какой-то мере он верен: она существует потому, что мы ее любим, и поэтому продолжаем создавать ее все больше и больше. Но почему мы ее любим? Потому что находим ее прекрасной. Но почему она прекрасна для нас? Это отличный биологический вопрос, но на него пока нет хорошего ответа. Сравните его, например, с вопросом: почему мы любим сладкое? Здесь мы знаем эволюционный ответ во всех подробностях, и в нем есть несколько любопытных нюансов. То, что нам нравятся сладкие вещи, не случайно, и если мы хотим скорректировать нашу политику в отношении сладкого в будущем, нам лучше понять эволюционную основу его притягательности. Мы не должны совершать ошибку человека из старого анекдота, который жаловался, что едва он успел приучить своего осла ничего не есть, как глупое животное взяло да и сдохло.

Кое-что необходимо для жизни, а кое-что, по крайней мере, настолько ее улучшает или делает возможной, что мы вмешиваемся в это на свой страх и риск, и нам нужно разобраться в этих ролях и потребностях. Со времен Просвещения в XVIII веке многие весьма информированные и блестящие умы были твердо убеждены, что религия скоро исчезнет, будучи проявлением человеческого вкуса, который можно удовлетворить иными средствами. Многие ждут этого до сих пор, хотя уже с меньшей уверенностью. Что бы ни давала нам религия, это нечто такое, без чего многие, как они считают, не могут жить. Давайте на этот раз отнесемся к ним серьезно, ведь они могут быть правы. Но есть только один способ отнестись к ним серьезно: мы должны изучать их с научной точки зрения.

4 Будет ли невмешательство более благотворным?

Сладки познания, что нам несет Природа;

Наш любопытный разум

Искажает прекрасные облики вещей:—

Мы убиваем, чтобы препарировать.

— Уильям Вордсворт, «Всё перевернулось»

Почему же тогда наука и ученые должны продолжать руководствоваться страхом — страхом перед общественным мнением, страхом перед социальными последствиями, страхом перед религиозной нетерпимостью, страхом перед политическим давлением и, прежде всего, страхом перед фанатизмом и предрассудками, как внутри профессионального сообщества, так и за его пределами?

— Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон, «Сексуальные реакции человека»

И познаете истину, и истина сделает вас свободными.

— Иисус из Назарета, Евангелие от Иоанна, 8:32

Пришло время столкнуться лицом к лицу с опасением, что подобное исследование может фактически уничтожить все изучаемые образцы, разрушив нечто драгоценное ради открытия его внутренней природы. Не разумнее ли было бы оставить все как есть? Как я уже отмечал, аргументация в пользу ограничения нашего любопытства в данном случае состоит из двух частей: она должна доказать как (1) то, что религия приносит человечеству чистую пользу, так и (2) то, что эта польза вряд ли сохранится после подобного исследования. Тактическая проблема, с которой мы сталкиваемся, заключается в том, что на самом деле нет никакого способа доказать первое положение, не начав само исследование. Многим людям религия кажется источником множества прекрасных вещей, но другие сомневаются в этом по веским причинам, и мы не должны просто уступать эту позицию из неуместного уважения к традициям. Возможно, само это уважение подобно защитной внешней оболочке, которая часто скрывает смертоносные вирусы от нашей иммунной системы — своего рода камуфляж, нейтрализующий столь необходимую критику. Таким образом, максимум, что мы можем сказать, — это то, что первый пункт еще не доказан. Мы можем, однако, продвигаться осторожно и рассмотреть, насколько вероятен второй пункт, если в качестве аргумента предположить, что религия действительно представляет собой огромную ценность. Мы можем считать ее невиновной, пока не доказано обратное, — иными словами, точно так же, как действует наша правовая система.

Итак, а что насчет второго пункта? Какой вред, по нашему мнению, может нанести исследование в самом худшем случае? Не разрушит ли оно чары, навсегда расколдовав нас? Это опасение веками служило излюбленным аргументом для противодействия научному любопытству. Но хотя нельзя отрицать, что препарирование отдельных экземпляров прекрасных вещей — растений, животных, музыкальных инструментов — порой может разрушить их без возможности восстановления, другие прекрасные вещи — стихи, симфонии, теории, правовые системы — от анализа, даже самого кропотливого, только расцветают. К тому же вряд ли можно отрицать пользу для других растений, животных и музыкальных инструментов от препарирования нескольких образцов. Вопреки всем предостережениям прошлых веков, я так и не смог обнаружить ни одного случая, когда какое-либо ценное явление было бы действительно уничтожено или хотя бы серьезно повреждено пристальным научным изучением.

Полевые биологи, изучая исчезающие виды, часто сталкиваются с ужасной дилеммой: не ускоряют ли их искренние попытки провести перепись, включающие отлов и последующий выпуск живых особей, вымирание этого самого вида? Когда антропологи приезжают к доселе изолированному и самобытному народу, их расспросы, какими бы деликатными и дипломатичными они ни были, быстро меняют культуру, которую они так жаждут изучить. Что касается первых случаев, заповедь «не исследуй» — это принцип, к которому действительно бывает разумно прибегнуть, но что касается вторых, то продление изоляции людей путем помещения их, по сути, в культурный зоопарк, хоть к этому иногда и призывают, не выдерживает никакой критики. Это люди, и мы не имеем права держать их в неведении о большом мире, который они делят с нами. (Имеют ли они право сами оставаться в неведении — один из непростых вопросов, которые будут рассмотрены далее в этой книге.)

Стоит вспомнить, что на заре современной медицины отважным первопроходцам потребовались долгие годы, чтобы преодолеть мощное табу на вскрытие человеческих трупов. И нам следует отметить, что, несмотря на гнев и отвращение, с которыми тогда была встречена сама идея анатомирования, преодоление этой традиции не привело к ожидавшемуся краху морали и благопристойности. Мы живем в эпоху, когда к человеческим телам по-прежнему относятся с должным уважением — даже, пожалуй, с бо́льшим почтением и благопристойностью, чем во времена, когда вскрытие все еще считалось предосудительным. И кто из нас согласился бы отказаться от благ медицины, ставших возможными благодаря той бесцеремонной, вторгающейся во все тайны науке, которую так порицал Вордсворт?

Относительно недавно пало еще одно табу, что вызвало еще больший общественный резонанс. В 1940-х и 1950-х годах Альфред Кинси начал научное исследование сексуальной жизни американцев, результатом которого стали нашумевшие отчеты Кинси: «Половое поведение самца человека» (1948) и «Половое поведение самки человека» (1953). В исследованиях Кинси были существенные недостатки, но вес собранных им доказательств привел к поразительным выводам, которые потребовали лишь незначительных корректировок в ходе последующих, более строго контролируемых исследований. Впервые юноши и мужчины смогли узнать, что более 90 процентов американцев мастурбируют, а около 10 процентов являются гомосексуалами; девушки и женщины смогли узнать, что оргазм для них также нормален и достижим как при коитусе, так и при мастурбации, а также — что в ретроспективе неудивительно, — что лесбиянкам удается вызывать оргазм у женщин лучше, чем мужчинам.

Инструментами исследований Кинси были интервью и анкеты, но вскоре Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон набрались смелости и подвергли человеческое сексуальное возбуждение научному исследованию в лаборатории, фиксируя физиологические реакции добровольцев, совершающих половые акты, с помощью всех доступных науке средств, включая цветную киносъемку (это было еще до появления общедоступной видеозаписи). Их новаторский труд «Сексуальные реакции человека» (1966) был встречен бурной смесью враждебности и негодования, веселья и похотливого любопытства — и осторожными аплодисментами со стороны медицинского и научного сообщества. Пролив яркий свет науки на то, что до сих пор происходило в темноте (сопровождаясь огромной долей секретности и стыда), они развеяли множество мифов, пересмотрели медицинское понимание некоторых видов сексуальных расстройств, освободили бесчисленное количество тревожных людей, чьи вкусы и привычки находились под гнетом привитого обществом осуждения, и — о чудо из чудес — улучшили сексуальную жизнь миллионов. Оказывается, по крайней мере в данном случае, можно разрушить чары и в то же время не разрушить их. Можно нарушить табу на беспристрастное изучение явления — вот одни разрушенные чары — и не уничтожить его в процессе — вот чары, под очарование которых все еще можно блаженно подпасть.

Но какой ценой? Я намеренно обращаю внимание на до сих пор вызывающую споры работу Мастерса и Джонсон, поскольку она столь наглядно иллюстрирует сложные вопросы, которым будет посвящена эта книга. Многие согласятся со мной, если я скажу, что благодаря новаторскому труду Кинси, а также Мастерса и Джонсон полученные нами знания не только не уничтожили секс, но и сделали его лучше. Но найдутся и те, кто ухватится за это сравнение и заявит, что именно поэтому они и выступают против любого научного исследования религии: есть вероятность, что оно сделает с религией то же, что Кинси и его коллеги сделали с сексом, — поведает нам больше, чем пойдет нам на пользу. Позвольте мне вложить слова в их уста:

Если мастурбация без стыда, толерантность к гомосексуальности и более глубокое понимание того, как достичь женского оргазма, — это примеры пользы, которую может принести нам наука, то тем хуже для науки. Относясь к сексу как к чему-то естественному (в том смысле, что в нем нет ничего постыдного), она способствовала взрывному росту порнографии и деградации, оскверняя священный акт союза между мужем и женой ради продолжения рода. Нам было лучше не знать всех этих фактов, и мы должны предпринять любые возможные шаги, чтобы уберечь наших детей от этой тлетворной информации!

Это очень серьезное возражение. Нельзя отрицать, что будничная откровенность в вопросах секса, которой способствовали эти исследования, повлекла за собой некоторые ужасные побочные эффекты, открыв новые плодородные нивы для эксплуатации теми, кто вечно ищет способы поживиться за счет своих сограждан. Сексуальная революция шестидесятых не была тем славным и всецело благотворным освобождением, каким ее часто изображают. Эксперименты со «свободной любовью» и «открытым браком» разбили немало сердец и лишили многих молодых людей глубокого понимания нравственной важности сексуальных отношений, поощряя поверхностный взгляд на секс как на простое развлечение чувств. Хотя широко распространено мнение, что сексуальная революция способствовала беспечности и беспорядочным связям, усугубившим бич заболеваний, передающихся половым путем, это может быть и не так. Большинство данных указывает на то, что широкое распространение информации о сексе делает сексуальное поведение более ответственным (Posner, 1992), однако любому, кто сегодня воспитывает ребенка, приходится беспокоиться об избытке сведений о сексе, который нас сейчас захлестывает.

Знание — действительно сила, как во благо, так и во вред. Знание способно разрушать древние стереотипы верований и поведения, подрывать авторитеты, менять умонастроения. Оно может вмешиваться в тенденции, которые могут быть как желательными, так и нет. В своем ставшем печально известным меморандуме президенту Ричарду Никсону Дэниел Патрик Мойнихен писал:

Возможно, пришло время, когда расовому вопросу пошла бы на пользу пауза «благожелательного пренебрежения». Эта тема слишком много обсуждалась. Трибуну со всех сторон слишком часто захватывали истерики, параноики и дельцы. Нам, возможно, необходим период, когда прогресс негритянского населения будет продолжаться, а расовая риторика сойдет на нет. Администрация может способствовать этому, уделяя пристальное внимание такому прогрессу — как мы и делаем, — и в то же время стремясь избегать ситуаций, когда экстремистам любой расы предоставляется возможность разыгрывать из себя мучеников, героев, пускаться в театральщину и тому подобное. [Moynihan, 1970]

Мы, вероятно, никогда не узнаем, был ли Мойнихен прав, но он вполне мог им быть. Те, кто подозревает, что он был прав, могут надеяться, что на этот раз мы последуем его совету: будем как можно дольше откладывать пристальное внимание к религии, уклоняться от исследований и надеяться на лучшее. Но трудно представить, как вообще можно было бы проводить подобную политику. Со времен Просвещения прошло уже более двухсот лет почтительного, приглушенного любопытства, и это, похоже, не привело к угасанию религиозной риторики, не так ли? Новейшая история убедительно доказывает, что в ближайшем будущем религия будет привлекать все больше, а не меньше внимания. И раз уж она будет привлекать к себе внимание, пусть лучше это будет внимание высокого качества, а не то, что демонстрируют истерики, параноики и дельцы со всех сторон.

Проблема в том, что в наши дни хранить секреты стало слишком трудно. Если в прошлые века невежество было естественным состоянием большей части человечества и требовались немалые исследовательские усилия, чтобы узнать о большом мире, то сегодня мы все плаваем в океане информации и дезинформации по любой теме — от мастурбации до создания ядерного оружия и «Аль-Каиды». Осуждая попытки некоторых религиозных лидеров в мусульманском мире держать девочек и женщин необразованными и неосведомленными о мире, мы вряд ли можем одобрять подобные эмбарго на знания в нашей собственной сфере.

Или все-таки можем? Возможно, это разногласие служит водоразделом в пространстве мнений, разделяющим тех, кто считает, что наша главная надежда — попытаться наглухо заколотить крышку ящика Пандоры и навсегда остаться в неведении, и тех, кто считает подобный путь политически невозможным и, прежде всего, аморальным. Первые уже платят высокую цену за свое добровольное неведение: они не способны детально вообразить последствия выбранного ими пути. Неужели они не видят, что для достижения этой цели потребуется ни много ни мало полицейское государство, ощетинившееся законами, запрещающими исследования и распространение знаний, или же изоляция населения в мире без окон? Неужели они действительно этого хотят? Думают ли они, что владеют методами приостановки неумолимого потока освобождающей информации к своей пастве, которые и не снились консервативным муллам? Подумайте наперед.

Здесь кроется ловушка, подстерегающая тех, кто обделен даром предвидения. Пожалуй, ни один родитель не застрахован от укола сожаления при первых признаках того, что ребенок теряет невинность, и желание оградить его от пошлого мира велико, однако размышления должны показать любому, что это попросту не сработает. Мы должны позволить нашим детям вырасти и встретить этот мир во всеоружии знаний — обладая гораздо большими знаниями, чем было у нас в их возрасте. Это пугает, но альтернатива еще хуже.

Есть люди — судя по всему, миллионы, — которые с гордостью заявляют, что им незачем предвидеть последствия: в глубине души они знают, что этот путь правильный, каковы бы ни были детали. Поскольку Судный день уже не за горами, нет причин планировать будущее. Если вы один из них, вот пища для размышлений, которая, надеюсь, подействует отрезвляюще: задумывались ли вы о том, что, возможно, поступаете безответственно? Вы готовы без колебаний, без должной осмотрительности рискнуть не только жизнями и будущим благополучием своих близких, но также жизнями и будущим благополучием всех нас, руководствуясь тем или иным откровением — убеждением, истинность которого у вас нет надежного способа проверить. «Всякий благоразумный действует с знанием, а глупый выставляет напоказ глупость» (Притчи 13:16). Да, я знаю, в Библии есть и противоположное утверждение: «Ибо написано: погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну» (1 Коринфянам 1:19). Любой может цитировать Библию для доказательства чего угодно, и именно поэтому вам следовало бы побеспокоиться о своей самоуверенности.

Задаетесь ли вы когда-нибудь вопросом: «Что, если я ошибаюсь?» Конечно, вокруг вас полно людей, разделяющих ваше убеждение, и это распределяет — и, увы, размывает — ответственность, так что если вам когда-нибудь доведется обмолвиться словом сожаления, у вас будет готовое оправдание: вас увлекла за собой толпа энтузиастов. Но вы наверняка замечали тревожный факт. История дает нам множество примеров того, как огромные толпы заблуждающихся людей подталкивали друг друга на усыпанный розами путь к погибели. Как вы можете быть столь уверены, что не являетесь частью такой группы? Лично у меня ваша вера не вызывает благоговения. Меня ужасает ваша самонадеянность, ваша необоснованная уверенность в том, что у вас есть ответы на все вопросы. Интересно, найдется ли хоть у кого-то из верящих в Конец Времен интеллектуальная честность и мужество, чтобы дочитать эту книгу до конца.

То, что мы смутно рисуем себе в тревожном предвкушении, часто оказывается гораздо хуже реальности. Прежде чем оплакивать нашу неспособность сдержать приливную волну информации, нам следует спокойно оценить ее вероятные последствия. Возможно, они не так уж плохи. Представьте, если сможете, что мифа о Санта-Клаусе никогда не существовало, что Рождество было бы просто очередным христианским праздником, вроде Вербного воскресенья или Пятидесятницы, который празднуется, но едва ли ожидается всем миром с особым трепетом. И представьте, что поклонники историй Дж. К. Роулинг о Гарри Поттере попытались бы положить начало новой традиции: каждый год в годовщину публикации первой книги о Гарри Поттере дети должны получать подарки от Гарри Поттера, который влетает в окно на волшебной метле в сопровождении своей совы. Давайте сделаем День Гарри Поттера всемирным детским праздником! Производители игрушек (и издатели Роулинг), надо полагать, были бы только за, но представьте себе пророков апокалипсиса, которые выступили бы против:

«Какая ужасная идея! Подумайте о травмирующем воздействии на маленьких детей, когда они узнают — а они рано или поздно узнают, — что их невинностью и доверием воспользовался гигантский общественный заговор взрослых. Психологической и социальной ценой такого масштабного обмана станут цинизм, отчаяние, паранойя и горечь, которые могут покалечить детей на всю жизнь. Может ли быть что-то более порочное, чем намеренная фабрикация соблазнительной лжи ради распространения ее среди наших детей? Они будут горько ненавидеть нас, и мы вполне заслужим их ярость».

Если бы это весьма убедительное опасение было вовремя высказано на ранних этапах формирования мифологии Санта-Клауса, оно вполне могло бы предотвратить Великую катастрофу Санта-Клауса 1985 года! Но мы-то знаем, что это не так. Никакой катастрофы не произошло и никогда не произойдет. Некоторые дети действительно испытывают относительно недолгие приступы смущения и обиды, узнав, что Санта-Клауса не существует, но другие с упоением гордятся своим детективным триумфом в духе Шерлока Холмса и наслаждаются новым статусом «посвященных», на следующий год с азартом поддерживая эту мистификацию и вполне серьезно отвечая на все наивные вопросы младших братьев и сестер.

Насколько нам известно,³ разочарование в Санта-Клаусе не приносит вреда. Более того, вполне вероятно (хотя, насколько мне известно, этот вопрос еще не исследовался), что непреходящая притягательность мифа о Санта-Клаусе отчасти объясняется тем, что взрослые, которые больше не могут напрямую испытывать невинную радость от ожидания Санты, довольствуются отраженным восторгом от радости своих детей. Люди действительно тратят массу усилий и средств, чтобы поддерживать мифологию Санта-Клауса. Почему? Пытаются ли они вернуть утраченную детскую невинность? Движет ли ими в большей степени собственное удовольствие, нежели щедрость? Или же удовольствие от участия в заговоре с молчаливого одобрения общества (не омраченное чувством вины, которое сопутствует, например, заговорам, связанным с супружеской изменой, растратой или уклонением от уплаты налогов) само по себе с лихвой окупает эти немалые расходы? Подобный дерзкий образ мыслей займет важное место в последующих главах, когда мы обратимся к более тревожным вопросам о том, почему религия столь популярна. Это вовсе не риторические вопросы. На них можно ответить, если мы попытаемся.

Я понимаю, что многие читатели отнесутся с глубоким недоверием к выбранному мною здесь курсу. Они увидят во мне всего лишь очередного либерального профессора, пытающегося мягко лишить их некоторых убеждений, и они абсолютно правы — именно им я и являюсь, и именно это я и пытаюсь сделать. Зачем же им тогда вообще обращать на меня внимание? Они потрясены моральным упадком, который видят повсюду, и искренне убеждены, что защита их религии от любых исследований и критики — лучший способ переломить ситуацию. Я всем сердцем согласен с ними в том, что моральный кризис действительно существует и что нет ничего важнее совместной работы по поиску путей выхода из наших нынешних дилемм, но мне кажется, что я знаю путь получше. «Докажи», — скажут они. «Позвольте мне попытаться», — отвечу я. Именно об этом и написана книга, и я прошу их попробовать прочесть ее непредвзято.

Глава 2 Религия не является запретной зоной для науки, вопреки пропаганде обратного из самых разных источников. Более того, научные исследования необходимы, чтобы служить основой для наших самых судьбоносных политических решений. Это сопряжено с риском и даже болью, но было бы безответственно использовать это как оправдание для невежества.

Глава 3 Если мы хотим понять, почему мы ценим то, что любим, нам необходимо погрузиться в эволюционную историю нашей планеты, выявляя те силы и ограничения, которые породили великолепное многообразие вещей, которыми мы дорожим. Религия не является исключением в этом анализе, и мы можем наметить целый ряд многообещающих направлений для дальнейших исследований, попутно приходя к пониманию того, как обрести такой взгляд на наши собственные изыскания, который смогут разделить все, независимо от их вероисповедания.