1 Что происходит?

И поучал их много притчами, говоря: вот, вышел сеятель сеять; и когда он сеял, иное упало при дороге, и налетели птицы и поклевали то. — От Матфея 13:3-4

Если лозунг «выживание наиболее приспособленных» имеет хоть какой-то смысл, то Библия кажется вполне подходящим кандидатом на звание самого приспособленного из текстов.

— Хью Пайпер, «Эгоистичный текст: Библия и меметика»

Вы наблюдаете за муравьем на лугу, который с трудом карабкается вверх по травинке, всё выше и выше, пока не падает, а затем карабкается снова и снова, подобно Сизифу, катящему свой камень, вечно стремясь добраться до вершины. Зачем муравей это делает? Какую пользу он ищет для себя в этом изнурительном и странном занятии? Как выясняется, вопрос поставлен неверно. Никакой биологической выгоды муравей от этого не получает. Он не пытается улучшить обзор территории, не ищет пищу и не красуется перед потенциальной партнершей, например. Его мозг захвачен крошечным паразитом, ланцетовидной двуусткой (Dicrocelium dendriticum), которой необходимо попасть в желудок овцы или коровы, чтобы завершить свой цикл размножения. Этот крошечный мозговой червь загоняет муравья на позицию, выгодную для своего потомства, а не потомства муравья. И это не единичный случай. Похожие манипулятивные паразиты заражают рыб, мышей и другие виды животных. Эти попутчики заставляют своих хозяев вести себя необычным — и даже самоубийственным — образом, и всё это ради блага гостя, а не хозяина.¹

Происходит ли нечто подобное с людьми? Да, безусловно. Мы часто видим, как люди пренебрегают своими личными интересами, здоровьем, возможностью завести детей и посвящают всю свою жизнь продвижению интересов идеи, которая засела в их головах. Арабское слово ислам означает «покорность», и каждый правоверный мусульманин произносит свидетельство веры, молится пять раз в день, подает милостыню, постится в Рамадан и стремится совершить паломничество, или хадж, в Мекку — и всё это ради идеи Аллаха и Мухаммеда, посланника Аллаха. Христиане и иудеи, разумеется, поступают так же: посвящают жизнь распространению Слова, приносят огромные жертвы, мужественно переносят страдания, рискуют жизнью ради идеи. Так же поступают сикхи, индуисты и буддисты. И не стоит забывать о многих тысячах светских гуманистов, отдавших свои жизни за Демократию, Справедливость или просто Истину. Существует немало идей, за которые стоит умереть.

Наша способность посвящать жизнь тому, что мы считаем важнее собственного благополучия — или нашего биологического императива оставлять потомство, — это одно из тех качеств, которые отличают нас от остального животного мира. Медведица будет храбро защищать источник пищи и яростно оберегать своего детёныша или даже пустую берлогу, но в доблестных попытках защитить священные места и тексты погибло, вероятно, больше людей, чем при защите запасов продовольствия или собственных детей и жилищ. Подобно другим животным, мы обладаем врожденным стремлением к размножению и готовы сделать практически все возможное ради достижения этой цели, но у нас также есть убеждения и способность преодолевать свои генетические императивы. Этот факт действительно делает нас особенными, но сам по себе он является биологическим фактом, очевидным для естественных наук и требующим от них объяснения. Как получилось, что только один вид, Homo sapiens, обрел столь удивительное отношение к собственной жизни?

Вряд ли кто-то скажет, что самое главное в жизни — иметь больше внуков, чем у соперников, но именно в этом заключается базовое summum bonum любого дикого животного. Им неведомо иное. И не может быть ведомо. Они всего лишь животные. Существует, правда, одно интересное исключение — собака. Разве «лучший друг человека» не способен проявлять преданность, соперничающую с преданностью человеческого друга? Разве собака не отдаст жизнь, если потребуется, защищая своего хозяина? Да, отдаст, и не случайно эта восхитительная черта обнаруживается именно у одомашненного вида. Сегодняшние собаки — это потомки тех собак, которых наши предки любили и которыми восхищались больше всего; даже не пытаясь целенаправленно отбирать их по качеству верности, они сумели добиться этого, выявив всё лучшее (и в их понимании, и в нашем) в наших животных-компаньонах.² Не перенесли ли мы неосознанно эту преданность хозяину со своей собственной преданности Богу? Не создавали ли мы собак по своему образу и подобию? Возможно, но откуда тогда взялась наша преданность Богу?

Сравнение, с которого я начал, — между паразитическим червем, проникающим в мозг муравья, и идеей, проникающей в человеческий мозг, — вероятно, кажется одновременно натянутым и возмутительным. В отличие от червей, идеи не живые и не вторгаются в мозг; они создаются разумом. Верно и то и другое, но эти возражения далеко не так вески, как кажется на первый взгляд. Идеи не живые; они не видят, куда движутся, и у них нет конечностей, чтобы управлять мозгом хозяина, даже если бы они могли видеть. Верно, но и ланцетовидная двуустка — далеко не семи пядей во лбу; она, по правде говоря, не умнее моркови, и у неё даже нет мозга. Всё, чем она обладает, — это лишь счастливое свойство иметь признаки, которые столь полезным образом воздействуют на мозг муравья при каждом контакте с ним. (Эти признаки подобны пятнам-глазкам на крыльях бабочек, которые порой обманывают хищных птиц, заставляя их думать, будто на них смотрит какое-то крупное животное. Птицы улетают в испуге, бабочки остаются в выигрыше, хотя сами они от этого ничуть не умнеют.) Инертная идея, будь она устроена правильным образом, могла бы оказывать полезное воздействие на мозг, даже не подозревая об этом! И если бы это происходило, она могла бы процветать именно благодаря особенностям своего устройства.

Сравнение Слово Божьего с ланцетовидной двуусткой может вызвать неловкость, но мысль о сравнении идеи с живым существом далеко не нова. У меня есть страница с нотами, написанная на пергаменте в середине XVI века, которую я нашел полвека назад в парижской букинистической лавке. Текст (на латыни) пересказывает мораль притчи о сеятеле (от Матфея, 13): Semen est verbum Dei; sator autem Christus. Слово Божье — это семя, а сеятель — Христос. Эти семена, по-видимому, укореняются в отдельных людях и побуждают их разносить их повсюду (а взамен человеческие носители обретают вечную жизнь — eum qui audit manebit in eternum).

Как разум создает идеи? Возможно, путем чудесного вдохновения, а возможно, более естественным путем — по мере того как идеи передаются от ума к уму, выдерживая перевод на разные языки, путешествуя «автостопом» на песнях, иконах, статуях и ритуалах, соединяясь в самые невероятные комбинации в головах отдельных людей, где они дают начало еще более новым «творениям», сохраняющим семейное сходство с вдохновившими их идеями, но обретающим по пути новые черты и новые силы. И, возможно, некоторые из «диких» идей, которые первыми закрались в наш разум, дали потомство, которое было одомашнено и приручено, поскольку мы пытались стать их хозяевами или, по крайней мере, их управляющими, их пастырями. Каковы предки тех одомашненных идей, которые распространяются сегодня? Где они возникли и почему? И как только наши предки задались целью распространять эти идеи — не просто хранить их в себе, а лелеять их, — как эта вера в веру изменила сами распространяемые идеи?

Великие религиозные идеи держат нас, людей, в плену уже тысячи лет — дольше, чем существует письменная история, но все же это лишь краткий миг в биологическом масштабе времени. Если мы хотим понять природу религии сегодня как естественного феномена, нам нужно смотреть не только на то, чем она является сейчас, но и на то, чем она была прежде. Рассказ об истоках религии в следующих семи главах даст нам новую перспективу, с которой в последних трех главах мы сможем взглянуть на то, что представляет собой религия сегодня, почему она так много значит для стольких людей и в чем они могут быть правы или неправы, оценивая себя как верующих. Тогда мы сможем лучше увидеть, куда религия может двигаться в ближайшем будущем — нашем будущем на этой планете. Я не могу представить себе более важной темы для исследования.

2 Рабочее определение религии

Философы растягивают значение слов до тех пор, пока они почти полностью не утрачивают свой первоначальный смысл; называя «Богом» некую смутную абстракцию, которую они сами для себя создали, они выставляют себя перед миром деистами, верующими; они могут даже гордиться тем, что постигли более высокую и чистую идею Бога, хотя их Бог — не более чем бесплотная тень, а вовсе не та могущественная личность, о которой говорит религиозное учение. — Зигмунд Фрейд, Будущее одной иллюзии

Как я определяю религию? Не так уж важно, как именно я ее определяю, поскольку я планирую исследовать и обсуждать смежные явления, которые (вероятно) религиями не являются: духовность, приверженность светским организациям, фанатичную преданность этническим группам (или спортивным командам), суеверия… Так что, где бы я ни «провел черту», мне в любом случае придется ее переступить. Как вы увидите, то, что мы обычно называем религиями, состоит из множества совершенно разных явлений, возникающих при разных обстоятельствах и имеющих разные последствия; они образуют свободное семейство явлений, а не «естественный вид», подобный химическому элементу или биологическому виду.

В чем суть религии? К этому вопросу стоит отнестись с долей скептицизма. Даже если между многими или даже большинством мировых религий существует глубокое и важное сходство, наверняка найдутся варианты, которые разделяют некоторые типичные черты, но при этом лишены того или иного «существенного» признака. По мере развития эволюционной биологии в прошлом веке мы постепенно начали понимать глубокие причины, по которым мы группируем живые существа именно так, а не иначе — губки являются животными, а птицы ближе к динозаврам, чем к лягушкам, — и новые сюрпризы открываются каждый год. Поэтому нам следует ожидать — и относиться к этому с пониманием, — что дать безупречное, застрахованное от контрпримеров определение чему-то столь разнообразному и сложному, как религия, будет непросто. Акулы и дельфины внешне очень похожи и во многом ведут себя одинаково, но это совершенно разные существа. Возможно, когда мы лучше поймем всю эту область, мы увидим, что буддизм и ислам, при всем их сходстве, заслуживают того, чтобы считаться двумя совершенно разными видами культурных явлений. Мы можем начать с обыденного здравого смысла и традиции и считать и то и другое религиями, но мы не должны закрывать глаза на перспективу того, что по мере накопления знаний нашу первоначальную классификацию придется скорректировать. Почему выкармливание детенышей молоком более фундаментально, чем обитание в океане? Почему наличие позвоночника более фундаментально, чем наличие крыльев? Сейчас это может казаться очевидным, но на заре биологии это было совсем не так.

В Великобритании закон о жестоком обращении с животными проводит важную этическую границу в зависимости от того, является ли животное позвоночным: с точки зрения закона, вы можете делать все, что угодно, с живым червем, мухой или креветкой, но не с живой птицей, лягушкой или мышью. Это довольно подходящее место для проведения границы, но законы могут меняться, и этот закон изменился. Головоногие моллюски — осьминоги, кальмары, каракатицы — недавно были, по сути, признаны «почетными позвоночными», поскольку они, в отличие от своих близких родственников-моллюсков — двустворчатых моллюсков и устриц, обладают поразительно сложной нервной системой. Мне это кажется разумной политической корректировкой, поскольку сходства, важные для закона и морали, не совпали идеально с глубинными принципами биологии.

Мы можем обнаружить, что проведение границы между религией и ее ближайшими соседями среди культурных явлений сопряжено с аналогичными, но гораздо более досадными проблемами. К примеру, поскольку закон (по крайней мере, в Соединенных Штатах) наделяет религии особым статусом, объявление того, что считалось религией, чем-то иным неизбежно вызовет далеко не только академический интерес у тех, кого это касается. Викку (колдовство) и другие феномены Нью-эйдж их приверженцы объявляют религиями именно для того, чтобы поднять их до юридического и социального статуса, которым традиционно пользуются религии. И наоборот, находятся те, кто утверждает, будто эволюционная биология на самом деле — «всего лишь еще одна религия», а потому ее доктринам не место в программе государственных школ. Правовая защита, почет, престиж и традиционное освобождение от определенных видов анализа и критики — от того, как мы определяем религию, зависит очень многое. Как мне подойти к этому деликатному вопросу?

Предварительно я предлагаю определить религии как социальные системы, участники которых заявляют о вере в сверхъестественного агента или агентов, чьего одобрения следует искать. Это, конечно, окольный способ выразить мысль о том, что религия без Бога или богов подобна позвоночному без позвоночника.³ Некоторые причины для столь окольных формулировок вполне очевидны, другие прояснятся со временем; само же определение подлежит пересмотру — это лишь отправная точка, а не нечто высеченное на камне, что нужно защищать не на жизнь, а на смерть. Согласно этому определению, преданный клуб поклонников Элвиса Пресли не является религией, поскольку, хотя его члены и могут в довольно очевидном смысле поклоняться Элвису, они не считают его буквально сверхъестественным существом, а видят в нем лишь исключительно выдающегося человека. (И если какие-то фан-клубы решат, что Элвис поистине бессмертен и божественен, то они действительно находятся на пути к созданию новой религии.) Сверхъестественному агенту вовсе не обязательно быть слишком антропоморфным. Ветхозаветный Иегова — это определенно своего рода божественный мужчина (не женщина), который видит глазами и слышит ушами, а также разговаривает и действует в реальном времени. (Бог ждал, чтобы увидеть, что сделает Иов, и затем заговорил с ним.) Многие современные христиане, иудеи и мусульмане настаивают на том, что Бог, или Аллах, будучи всеведущим, не нуждается ни в чем подобном органам чувств, и, будучи вечным, не действует в реальном времени. Это озадачивает, поскольку многие из них продолжают молиться Богу, надеяться, что Бог ответит на их молитвы завтра, выражать Ему благодарность за сотворение Вселенной и использовать такие выражения, как «что Бог велит нам делать» и «Боже, помилуй» — действия, которые, как кажется, прямо противоречат их же утверждениям, будто их Бог нисколько не антропоморфен. Согласно давней традиции, это противоречие между Богом как деятелем и Богом как вечным и неизменным Бытием — одна из тех вещей, которые попросту непостижимы для человеческого разума, и пытаться понять это было бы глупо и самонадеянно. Как бы то ни было (и эта тема будет подробно рассмотрена далее в книге), мы не сможем двигаться вперед с моим определением религии (да и вообще с любым другим определением), пока мы (хотя бы предварительно, в ожидании дальнейшего прояснения) не внесем немного больше ясности в спектр взглядов, различимых сквозь этот благочестивый туман смиренного непонимания. Нам необходимо глубже разобраться в толкованиях, прежде чем мы сможем решить, как классифицировать доктрины, которые исповедуют эти люди.

Для некоторых людей молитва — это не в буквальном смысле разговор с Богом, а скорее «символическое» действие, способ поговорить с самим собой о своих глубочайших переживаниях, выраженный метафорически. Это чем-то похоже на начало записи в дневнике со слов «Дорогой дневник». Если то, что они называют Богом, в их глазах действительно не является агентом — существом, способным отвечать на молитвы, одобрять и осуждать, принимать жертвы и отмерять наказание или прощение, — то, хотя они и могут называть это Бытие Богом и благоговеть перед ним (а не перед Ним), их вероучение, каким бы оно ни было, на самом деле не является религией согласно моему определению. Возможно, это прекрасный (или ужасный) суррогат религии или бывшая религия, порождение подлинной религии, сохраняющее с ней множество семейных сходств, но все же это совершенно иной вид.⁴ Чтобы ясно понять, чем являются, религии, нам придется допустить, что некоторые из них могли превратиться в нечто такое, что религией уже не является. Это определенно произошло с конкретными обрядами и традициями, которые когда-то были частью подлинных религий. Ритуалы Хэллоуина больше не являются религиозными обрядами, по крайней мере в Америке. Люди, которые тратят массу усилий и средств на участие в них, тем самым не исповедуют религию, даже если их деятельность можно проследить по прямой линии преемственности от религиозных практик. Вера в Санта-Клауса также утратила статус религиозной веры.

Для других молитва — это действительно разговор с Богом, который (кто, а не что) действительно слушает и прощает. Их вероучение является религией, согласно моему определению, при условии, что они составляют часть более крупной социальной системы или общины, а не паству из одного человека. В этом отношении мое определение глубоко расходится с трактовкой Уильяма Джеймса, определявшего религию как «чувства, деяния и опыт отдельных людей в их уединении, поскольку они постигают себя в отношении к тому, что могут считать божественным» (1902, с. 31). Для него не составило бы труда признать одинокого верующего человеком, исповедующим религию; он сам, по всей видимости, был именно таким. Такая концентрация на индивидуальном, частном религиозном опыте была для Джеймса тактическим выбором; он полагал, что догматы, ритуалы, атрибутика и политические иерархии «организованной» религии лишь отвлекают от первоосновы феномена. Его тактический путь принес прекрасные плоды, однако он вряд ли мог отрицать, что эти социальные и культурные факторы колоссально влияют на содержание и структуру опыта отдельного человека. Сегодня у нас есть причины сменить психологический микроскоп Джеймса на широкоугольный биологический и социальный телескоп, чтобы рассмотреть факторы, действующие на огромных пространствах и во времени, которые формируют опыт и поступки отдельных верующих.

Но точно так же, как Джеймс вряд ли мог отрицать социальные и культурные факторы, я вряд ли могу отрицать существование индивидов, которые совершенно искренне и благочестиво считают себя единственными причастниками того, что мы могли бы назвать частными религиями. Обычно эти люди имеют за плечами немалый опыт соприкосновения с одной или несколькими мировыми религиями и осознанно предпочли ни к кому не примыкать. Не желая игнорировать их, но испытывая необходимость отделить их от куда более типичных верующих, отождествляющих себя с конкретным догматом или церковью со множеством других членов, я буду называть их духовными людьми, но не религиозными. Они, если хотите, почетные позвоночные.

Разумеется, со временем нам предстоит рассмотреть и множество других вариантов — к примеру, людей, которые молятся и верят в действенность молитвы, но не считают, что эта действенность обеспечивается Богом-деятелем, который буквально слышит их слова. Я хочу отложить рассмотрение всех этих вопросов до тех пор, пока мы яснее не поймем, откуда вообще взялись подобные доктрины. Я предполагаю, что стержневой феномен религии взывает к богам, которые выступают в качестве реальных деятелей в реальном времени и играют центральную роль в том, как участники принимают решения о своих поступках. Я использую здесь уклончивое слово «взывает», поскольку, как мы увидим в одной из последующих глав, привычное слово «вера» часто искажает и маскирует некоторые из наиболее интересных особенностей религии. Выражаясь провокационно, религиозная вера — это не всегда вера. И почему следует искать одобрения сверхъестественного агента или агентов? Эта оговорка сделана для того, чтобы отделить религию от разного рода «черной магии». Существуют люди — на самом деле их очень мало, хотя леденящие душу городские легенды о «сатанинских культах» заставляют думать иначе, — которые полагают, будто способны повелевать демонами, вступая с ними в некий нечестивый союз. Эти (едва существующие) социальные системы находятся на границе с религией, но мне кажется правильным оставить их за рамками, поскольку наша интуиция противится мысли о том, что люди, занимающиеся подобной чепухой, заслуживают особого статуса благочестивых верующих. Основой повсеместного уважения, которым пользуются религии всех мастей, судя по всему, служит ощущение, что верующие люди руководствуются благими намерениями, стараются вести высокоморальную жизнь, искренне стремятся не совершать зла и заглаживать свои прегрешения. Тот же, кто настолько эгоистичен и легковерен, что пытается заключить сделку со злыми сверхъестественными агентами ради достижения своих приземленных целей, живет в комиксовом мире предрассудков и не заслуживает подобного уважения.⁵

3 Разрушать или не разрушать

Наука подобна болтуну, который портит фильм, рассказывая, чем он закончится. — Нед Фландерс (вымышленный персонаж мультсериала «Симпсоны»)

Вы на концерте, затаив дыхание от благоговения, слушаете любимых музыкантов в их прощальном турне, и прекрасная музыка возносит вас, унося куда-то далеко... и вдруг у кого-то звонит мобильный телефон! Разрушая заклятие. Ненавистный, отвратительный, непростительный поступок. Этот бесцеремонный нахал испортил вам весь концерт, украл драгоценное мгновение, которое уже никогда не вернуть. Как же подло разрушать чужое заклятие! Я не хочу быть тем человеком с мобильным телефоном, и прекрасно понимаю: многим покажется, что, приступая к этой книге, я сознательно навлекаю на себя именно такую участь.

Проблема в том, что заклятия бывают хорошими, а бывают плохими. Если бы только какой-нибудь своевременный телефонный звонок мог прервать безумие в Джонстауне в Гайане в 1978 году, когда сумасшедший Джим Джонс приказывал сотням своих завороженных последователей совершить самоубийство! Если бы только мы могли разрушить заклятие, побудившее японскую секту «Аум Синрикё» распылить зарин в токийском метро, в результате чего погибла дюжина человек, а тысячи получили ранения! Если бы только мы могли найти сегодня способ разрушить заклятие, завлекающее тысячи бедных мусульманских юношей в фанатичные медресе, где их готовят к жизни смертоносного мученичества, вместо того чтобы рассказывать им о современном мире, демократии, истории и науке! Если бы только мы могли разрушить заклятие, убеждающее некоторых наших сограждан в том, что сам Бог велит им взрывать клиники, где делают аборты!

Религиозные секты и политические фанатики — не единственные, кто накладывает сегодня злые заклятия. Подумайте о тех, кто зависим от наркотиков, азартных игр, алкоголя или детской порнографии. Им нужна любая помощь, какую только можно получить, и я сомневаюсь, что кто-то захочет набросить защитную мантию на этих завороженных и предостерегающе прошептать: «Тсс! Не разрушайте заклятие!» И возможно, лучший способ разрушить эти скверные заклятия — приобщить завороженных к благому заклятию, божьему заклятию, Евангелию. Может быть, так оно и есть, а может, и нет. Нам стоит попытаться это выяснить. Возможно, попутно нам следовало бы поинтересоваться, стал ли бы мир лучше, если бы мы могли по щелчку пальцев вылечить и трудоголиков, — но здесь я вступаю на зыбкую почву. Многие трудоголики заявили бы, что их зависимость — безобидная, полезная для общества и их близких, и к тому же стали бы настаивать, что в свободном обществе они имеют право следовать зову своего сердца, куда бы он ни вел, пока это никому не вредит. Этот принцип неоспорим: мы, все остальные, не имеем права вмешиваться в их личные дела, пока можем быть твердо уверены, что они не вредят другим. Но быть уверенными в этом становится все труднее и труднее.

Люди попадают в зависимость от самых разных вещей. Одни считают, что не могут жить без ежедневных газет и свободной прессы, в то время как другие полагают, что не вынесут жизни без сигарет. Одни думают, что жизнь без музыки не стоила бы того, чтобы жить, другие — что жизнь без религии не стоила бы того, чтобы жить. Зависимости ли это? Или же это подлинные потребности, которые нам следует стремиться сохранить почти любой ценой?

В конечном счете мы неизбежно придем к вопросам о высших ценностях, и никакое исследование фактов не сможет дать на них ответ. Вместо этого нам не остается ничего лучше, кроме как сесть и порассуждать вместе — начать политический процесс взаимного убеждения и просвещения, который мы можем попытаться вести добросовестно. Но для этого мы должны знать, между чем выбираем, и нам необходимо четко представлять доводы, которые могут быть приведены за и против различных взглядов участников. Те, кто отказывается участвовать (потому что они уже знают ответы в своем сердце), с точки зрения всех остальных из нас, являются частью проблемы. Вместо того чтобы участвовать в наших демократических усилиях по поиску согласия со своими ближними, они зачисляют себя в список препятствий, с которыми так или иначе придется иметь дело. Как и в случае с Эль-Ниньо и глобальным потеплением, спорить с ними бессмысленно, но есть все основания усердно их изучать, нравится им это или нет. Они могут передумать и вновь примкнуть к нашему политическому сообществу, чтобы помочь нам исследовать основания их взглядов и обычаев, но сделают они это или нет, остальным из нас надлежит узнать о них все, что возможно, поскольку они подвергают риску то, чем мы дорожим.

Давно пора подвергнуть религию как глобальное явление самому интенсивному междисциплинарному исследованию, какое мы только способны провести, призвав на помощь лучшие умы планеты. Почему? Потому что религия слишком важна, чтобы мы могли позволить себе оставаться в неведении о ней. Она влияет не только на наши социальные, политические и экономические конфликты, но и на сами смыслы, которые мы находим в своей жизни. Для многих людей, а возможно, и для большинства жителей Земли, нет ничего важнее религии. Именно поэтому нам жизненно необходимо узнать о ней как можно больше. В двух словах, в этом и состоит основной посыл этой книги.

Не нанесет ли вреда самому этому явлению столь исчерпывающее и вторгающееся в его суть исследование? Не разрушит ли оно заклятие? Это хороший вопрос, и я не знаю на него ответа. Никто не знает ответа. Именно поэтому я и задаю этот вопрос — чтобы тщательно исследовать его сейчас, дабы мы, с одной стороны, (1) не бросались очертя голову в изыскания, которые всем нам было бы гораздо лучше не начинать, и в то же время (2) не скрывали от себя факты, способные помочь нам сделать жизнь каждого человека лучше. Жители нашей планеты сталкиваются с ужасающим множеством проблем — нищетой, голодом, болезнями, угнетением, насилием войн и преступности и многим другим, — и в XXI веке мы обладаем беспрецедентными возможностями, чтобы как-то справиться со всеми этими проблемами. Но что же нам делать?

Одних благих намерений недостаточно. Если двадцатый век чему-то нас и научил, так это именно этому, ведь мы совершили колоссальные ошибки из самых лучших побуждений. В первые десятилетия века коммунизм казался миллионам мыслящих, благонамеренных людей прекрасным и даже очевидным решением проблемы ужасающей несправедливости, которую видят все, но они ошибались. Ошибка, обошедшаяся непристойно дорого. Сухой закон тоже казался хорошей идеей в то время — не только рвущимся к власти ханжам, стремившимся навязать свои вкусы согражданам, но и многим порядочным людям, которые видели ужасные последствия алкоголизма и полагали, что ничто, кроме полного запрета, не поможет. Жизнь доказала их неправоту, и мы до сих пор не оправились от всех пагубных последствий, которые повлекла за собой эта продиктованная благими намерениями политика. Было время, и не так давно, когда идея раздельного проживания чернокожих и белых, с раздельной инфраструктурой, казалась многим искренним людям разумным решением острых проблем межрасовых конфликтов. Потребовались движение за гражданские права в США, болезненный и унизительный опыт апартеида и его окончательный демонтаж в Южной Африке, чтобы показать, как заблуждались эти благонамеренные люди, вообще верившие в подобное. «Позор им», — скажете вы. «Им следовало бы понимать это». В этом-то и суть. Мы можем во всем разобраться лучше, если приложим все усилия, чтобы докопаться до истины, и у нас нет никаких оправданий для того, чтобы этого не делать. Или все-таки есть? Существуют ли запретные темы, каковы бы ни были последствия?

Сегодня миллиарды людей молятся о мире, и я не удивлюсь, если большинство из них всем сердцем верят, что лучший путь к миру во всем мире — это путь, проходящий через их конкретный религиозный институт, будь то христианство, иудаизм, ислам, индуизм, буддизм или любая из сотен других религиозных систем. Более того, многие думают, что главная надежда человечества заключается в том, что мы сможем объединить все мировые религии во взаимно уважительном диалоге и в конечном счете прийти к согласию относительно того, как относиться друг к другу. Возможно, они и правы, но они этого не знают. Пыл их веры не заменит веских и надежных доказательств, а свидетельства в пользу этой прекрасной надежды трудно назвать ошеломляющими. На самом деле они вовсе не убедительны, поскольку примерно столько же людей, по всей видимости, искренне считают, что мир во всем мире — как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе — менее важен, чем глобальный триумф их собственной религии над ее соперниками. Одни видят в религии главную надежду на мир, спасательную шлюпку, которую мы не смеем раскачивать, чтобы она не перевернулась и мы все не погибли, другие же видят в религиозной самоидентификации главный источник конфликтов и насилия в мире и столь же истово верят, что религиозные убеждения — скверная замена спокойным, взвешенным рассуждениям. Благими намерениями вымощены обе эти дороги.

Кто прав? Я не знаю. Не знают этого и миллиарды людей с их страстной религиозной убежденностью. Не знают и те атеисты, которые уверены, что мир стал бы намного лучше, если бы все религии исчезли. Здесь есть асимметрия: атеисты в целом приветствуют самое доскональное и объективное исследование своих взглядов, практик и доводов. (На самом деле их непрекращающиеся требования самоанализа могут изрядно утомлять.) Верующие же, напротив, часто принимают в штыки дерзость, неуважение и святотатство, которые усматривают в любых попытках исследовать их взгляды. Я с уважением возражу: традиция, к которой они здесь апеллируют, действительно древняя, но она ошибочна, и не следует позволять ей существовать и дальше. Это заклятие должно быть разрушено, причем прямо сейчас. Те верующие, которые считают религию главной надеждой человечества, не вправе ожидать, что мы, скептики, воздержимся от выражения своих сомнений, если сами они не готовы поместить свои убеждения под микроскоп. Если они правы — особенно если это станет очевидным при более глубоком размышлении, — мы, скептики, не только признаем это, но и с энтузиазмом примкнем к общему делу. Мы хотим того же, чего, как они (в большинстве своем) говорят, хотят и они: мира во всем мире, сведения страданий к возможному минимуму, свободы, справедливости, благополучия и обретения смысла для каждого. Если же аргументов в пользу их пути не найдется, они сами должны захотеть узнать об этом. Все предельно просто. Они претендуют на моральное превосходство; возможно, они его заслуживают, а возможно, и нет. Давайте это выясним.

4. Вглядываясь в бездну

Философия — это вопросы, на которые, возможно, никогда не будет ответов. Религия — это ответы, которые, возможно, никогда не будут поставлены под сомнение. — Автор неизвестен

Заклятие, которое, по моим словам, должно быть разрушено, — это табу на прямое, научное и бескомпромиссное исследование религии как одного из многих естественных явлений. Но, несомненно, одна из самых насущных и правдоподобных причин для сопротивления этому призыву заключается в страхе, что если это заклятие будет разрушено — если поместить религию под яркий свет и микроскоп, — возникнет серьезный риск разрушить другое, гораздо более важное заклятие: обогащающее жизнь очарование самой религии. Если вмешательство, вызванное научным исследованием, каким-то образом надломит людей, сделав их неспособными испытывать те состояния ума, которые служат трамплином для религиозного опыта или религиозной убежденности, это могло бы обернуться ужасным бедствием. Девственность можно потерять лишь однажды, и некоторые опасаются, что избыток знаний в определенных областях может лишить людей невинности, калеча их сердца под предлогом расширения их ума. Чтобы увидеть проблему, достаточно взглянуть на недавний глобальный натиск светских западных технологий и культуры, который всего за несколько поколений обрек на вымирание сотни языков и культур. Разве не то же самое может произойти и с вашей религией? Не лучше ли, на всякий случай, оставить все как есть? «Какая высокомерная чушь! — усмехнутся другие. — Слово Божье неуязвимо для ничтожных вылазок назойливых ученых». Предположение, будто любопытствующим неверным нужно ходить на цыпочках, чтобы не потревожить верующих, смехотворно, скажут они. Но в таком случае нет ничего дурного в том, чтобы взглянуть, не так ли? И мы могли бы узнать что-то важное.

Первое заклятие — табу — и второе заклятие — сама религия — связаны друг с другом в причудливых объятиях. Часть силы второго, возможно — возможно, — заключается в защите, которую оно получает от первого. Но кто знает? Если первое заклятие предписывает нам не исследовать эту возможную причинно-следственную связь, то второе заклятие получает удобный щит, независимо от того, нуждается оно в нем или нет. Взаимоотношения между этими двумя заклятиями наглядно иллюстрирует прелестная сказка Ханса Кристиана Андерсена «Новое платье короля». Порой ложь и мифы, считающиеся «общеизвестной истиной», могут существовать бесконечно долго просто потому, что сама перспектива их разоблачения кажется пугающей или неловкой из-за наложенного табу. Необоснованное взаимное допущение может поддерживаться годами или даже веками, потому что каждый полагает, будто у кого-то другого есть очень веские причины для его сохранения, и никто не смеет поставить его под сомнение.

До сих пор существовало в значительной степени неосмысленное взаимное соглашение о том, что ученые и прочие исследователи оставят религию в покое или ограничатся редкими взглядами украдкой, поскольку люди приходят в такое расстройство от одной лишь мысли о более глубоком изучении. Я предлагаю оспорить это допущение и исследовать его. Если нам действительно не следует изучать религию во всех ее деталях, я хочу знать почему, и я хочу увидеть веские, подкрепленные фактами доводы, а не просто апелляцию к традиции, которую я отвергаю. Если традиционную завесу тайны или статус «священного убежища» решено оставить в силе, мы должны понимать, зачем мы это делаем, ведь можно убедительно доказать, что за свое невежество мы платим ужасную цену. Это определяет порядок действий: сначала мы должны рассмотреть вопрос о том, нужно ли разрушать первое заклятие — табу. Конечно, написав и опубликовав эту книгу, я забегаю вперед, бросаясь с места в карьер и пытаясь разрушить первое заклятие, но надо же с чего-то начинать. Поэтому, прежде чем двигаться дальше и, возможно, усугублять ситуацию, я сделаю паузу, чтобы обосновать свое решение попытаться разрушить это заклятие. Затем, подготовив аргументы в пользу начала проекта, я действительно его начну! И начну не с ответов на великие вопросы, побуждающие нас к этому начинанию, а с их формулирования — настолько точного, насколько смогу, — попутно указывая на то, что нам уже известно о путях поиска ответов, и показывая, почему мы обязаны на них ответить.

Я философ, а не биолог, не антрополог, не социолог, не историк и не теолог. Мы, философы, умеем задавать вопросы лучше, чем отвечать на них, и кому-то это может показаться комичным признанием собственной бесполезности: «Он говорит, его специальность — просто задавать вопросы, а не отвечать на них. Ну и работенка! И за это ему еще и платят?» Но любой, кому приходилось браться за по-настоящему сложную проблему, знает, что одна из самых трудных задач — найти правильные вопросы и определить верный порядок, в котором их следует задавать. Нужно понять не только то, чего вы не знаете, но и то, что вам нужно знать, а чего знать не нужно, и что вам требуется знать, дабы выяснить, что именно вам нужно знать, и так далее. Сама форма наших вопросов открывает одни пути и закрывает другие, а нам не хочется тратить время и силы, идя по ложному следу. Философы порой могут помочь в этом деле, хотя, конечно, нередко они и мешали. Тогда какому-нибудь другому философу приходится приходить и разгребать этот кавардак. Мне всегда нравилось, как выразился Джон Локк в «Послании к читателю» в начале своего «Опыта о человеческом разумении» (1690):

...довольно и того честолюбия, чтобы трудиться в качестве чернорабочего, расчищая немного почву и удаляя часть того хлама, который лежит на пути к знанию. А знание, конечно, продвинулось бы в мире гораздо дальше, если бы усилия остроумных и прилежных людей не встречали сильной помехи в ученом, но пустом употреблении грубых, искусственных или непонятных терминов, введенных в науки и превращенных там в своего рода искусство до такой степени, что философия, представляющая собой не что иное, как истинное знание вещей, стала считаться непригодной или неспособной для того, чтобы появиться в хорошем обществе и светском разговоре.

Другой мой философский кумир, Уильям Джеймс, понимал лучше любого другого философа, как важно обогащать философский рацион из абстракций и логических аргументов щедрыми порциями с трудом добытых фактов, и около ста лет назад он опубликовал свое классическое исследование «Многообразие религиозного опыта». Эта книга будет часто цитироваться здесь, ибо она представляет собой сокровищницу идей и аргументов, в последнее время слишком часто упускаемых из виду, и для начала я по-новому использую одну приведенную им старую притчу:

Проповедники-ривайвалисты часто рассказывают историю о человеке, который как-то ночью стал соскальзывать по склону пропасти. В конце концов ему удалось ухватиться за ветку, которая остановила его падение, и он несколько часов провисел на ней в мучениях. Но под конец его пальцы разжались, и он, в отчаянии прощаясь с жизнью, полетел вниз. Он пролетел всего шесть дюймов. Если бы он прекратил борьбу раньше, то избавил бы себя от этих мучений. [Джеймс, 1902, с. 111]

Подобно тому проповеднику, я говорю вам, о верующие люди, боящиеся нарушить табу: отпустите руки! Отпустите! Вы едва ли заметите падение! Чем скорее мы займемся научным изучением религии, тем скорее рассеются ваши самые глубокие страхи. Но это всего лишь призыв, а не аргумент, поэтому я должен продолжать отстаивать свою позицию. Я прошу лишь о том, чтобы вы постарались сохранить непредвзятость и воздержались от преждевременных суждений о моих словах только потому, что я безбожный философ, в то время как я со своей стороны делаю все возможное, чтобы понять вас. (Я — брайт. Моя статья «The Bright Stuff» в New York Times от 12 июля 2003 года привлекла внимание к усилиям некоторых агностиков, атеистов и других сторонников натурализма придумать новый термин для нас, неверующих, и мощный положительный отклик на эту статью помог убедить меня написать эту книгу. Был и негативный отклик, в основном связанный с возражениями против выбранного (не мной) термина «брайт», который, казалось, намекал, будто остальные — люди «темные» или глупые. Но этот термин, созданный по образцу весьма успешного присвоения гомосексуалами обычного слова «gay», вовсе не обязан нести в себе подобный смысл. Те, кто не геи, вовсе не обязательно унылы; они натуралы. Те, кто не брайты, не обязательно тусклые. Возможно, им захочется самим выбрать себе имя. Поскольку они, в отличие от нас, брайтов, верят в сверхъестественное, может быть, они захотят называть себя «суперами». Это симпатичное слово с положительными коннотациями, как «гей», «брайт» и «натурал». Некоторые люди не стали бы по своей воле общаться с открытым геем, а другие не захотят читать книгу открытого брайта. Но всё когда-то случается впервые. Попробуйте. Вы всегда сможете пойти на попятную, если это покажется вам слишком оскорбительным.)

Как вы уже видите, нас обоих ждет поездка на «американских горках». За последние несколько лет я побеседовал со множеством глубоко верующих людей, и большинство из этих добровольцев никогда не разговаривали на подобные темы с кем-то вроде меня (да и я, конечно, никогда прежде не пытался поднимать столь деликатные вопросы в общении с людьми, настолько на меня не похожими), так что не обошлось без неловких сюрпризов и досадных недоразумений. Я многому научился, но, несмотря на все мои старания, я, без сомнения, вызову возмущение некоторых читателей и обнаружу свое невежество в вопросах, которые они считают важнейшими. Это даст им удобный повод отбросить мою книгу, даже не задумавшись о том, с какими именно мыслями они не согласны и почему. Я прошу их не прятаться за этой отговоркой и проявить стойкость. Они что-то узнают, а затем, возможно, смогут чему-то научить и всех нас.

Кое-кто считает глубоко аморальным даже задумываться о чтении подобной книги! Для таких людей размышления о том, стоит ли ее читать, столь же постыдны, как и размышления о том, стоит ли смотреть порнокассету. Психолог Филип Тетлок (1999, 2003, 2004) называет ценности священными, когда они настолько важны для разделяющих их людей, что сама мысль об их оценке или сравнении кажется оскорбительной. Комик Джек Бенни славился своей скупостью — по крайней мере, именно такой образ он создавал на радио и телевидении, — и одной из лучших его интермедий была сценка, где грабитель упирает ему пистолет в спину и рявкает: «Кошелек или жизнь!» Бенни молча стоит. «Кошелек или жизнь!» — с растущим нетерпением повторяет грабитель. «Я думаю, я думаю!» — отвечает Бенни. Это смешно, потому что большинство из нас — верующих или нет — считают, что никто даже задумываться не должен над подобным выбором. Никто не должен быть вынужден думать о таком выборе. Это должно быть немыслимо, решением, не требующим раздумий. Жизнь священна, и никакие деньги не могут стать равноценным обменом на жизнь, а если вы этого еще не знаете, то что с вами не так? «Преступить эту границу, то есть придать денежную оценку своей дружбе, детям или верности своей стране, означает лишить себя права на соответствующие социальные роли» (Тетлок и др., 2004, с. 5). Вот что делает жизнь священной ценностью.

Тетлок и его коллеги провели хитроумные (а порой и тревожащие) эксперименты, в которых испытуемые были вынуждены рассматривать «табуированные компромиссы» — например, стоит ли покупать живые человеческие органы ради благой цели, стоит ли платить кому-то за рождение ребенка, которого вы затем будете воспитывать, или стоит ли платить кому-то за прохождение вашей военной службы. Как и предсказывает их модель, многие испытуемые демонстрируют выраженный «эффект простого размышления»: они чувствуют себя виноватыми и иногда злятся из-за того, что их заставили даже просто задуматься о подобном ужасном выборе, даже если сами они делают совершенно правильный выбор. Когда экспериментаторы предоставляли им возможность прибегнуть к «нравственному очищению» (например, вызвавшись поработать волонтером на каких-то общественно полезных работах), испытуемые, которым пришлось размышлять о запретных компромиссах, гораздо охотнее, чем участники из контрольной группы, вызывались — по-настоящему — на эти добрые дела. (Контрольную группу просили подумать о чисто житейских компромиссах, например, нанять ли домработницу или купить еду вместо чего-то другого.) Так что эта книга может принести некоторую пользу уже тем, что повысит готовность делать добро среди тех, кто чувствует себя виноватым за ее чтение! Если вы чувствуете себя оскверненным от чтения этой книги, вы, возможно, испытаете досаду, но также и более сильное, чем обычно, желание искупить эту досаду, прибегнув к какому-нибудь нравственному очищению. Надеюсь, так оно и будет, и вам вовсе не обязательно благодарить меня за вдохновение.

Вопреки религиозным коннотациям этого термина, даже у атеистов и агностиков могут быть священные ценности — ценности, которые просто вообще не подлежат переоценке. У меня тоже есть священные ценности — в том смысле, что я чувствую смутную вину, даже задумываясь о том, обоснованны ли они, и никогда (хочется верить!) не согласился бы отказаться от них ради разрешения какой-либо нравственной дилеммы. Мои священные ценности очевидны и вполне универсальны: демократия, жизнь, истина, любовь и справедливость (в алфавитном порядке). Но поскольку я философ, я научился отбрасывать головокружение и неловкость и задаваться вопросом: а что, в конце концов, подпирает даже их? Что должно уступить, когда они вступают в конфликт (что порой трагически и происходит)? И существуют ли лучшие альтернативы? Именно эту традиционную для философов открытость разума любой идее некоторые люди считают аморальной самой по себе. Они полагают, что должны закрывать свой разум, когда дело касается определенных тем. Они знают, что делят планету с теми, кто с ними несогласен, но они не хотят вступать с ними в диалог. Они хотят дискредитировать, подавить или даже убить этих других. Хотя я признаю, что многие верующие люди никогда не заставят себя прочитать подобную книгу — и это часть той самой проблемы, которую книга призвана осветить, — я намерен охватить как можно более широкую аудиторию верующих. Другие авторы в последнее время написали прекрасные книги и статьи о научном анализе религии, адресованные в первую очередь их коллегам-ученым. Моя цель здесь — выступить в роли посла, представляя (а также разграничивая, критикуя и защищая) основные идеи этих трудов. Это заставляет работать мои собственные священные ценности: я хочу, чтобы решение мировых проблем было максимально демократичным и справедливым, а демократия и справедливость зависят от того, удастся ли выложить на всеобщее обозрение как можно больше правды — помня, однако, о том, что правда порой ранит, а потому иногда ее следует оставить сокрытой из любви к тем, кто пострадал бы, откройся она. Но я готов рассмотреть альтернативные ценности и пересмотреть приоритеты среди моих собственных.

5 Религия как естественное явление

Так как всякое исследование, касающееся религии, имеет чрезвычайно важное значение, то нашего внимания заслуживают в особенности два вопроса: первый — относительно ее основания в разуме, второй — относительно ее происхождения в человеческой природе.

— Давид Юм, Естественная история религии

Что я имею в виду, когда говорю о религии как о естественном явлении?

Я мог бы иметь в виду, что она подобна натуральной пище — не просто вкусна, но и полезна, не содержит добавок, «органическая». (Таков, во всяком случае, миф.) Значит ли это, что я имею в виду: «Религия полезна; она идет вам на пользу!»? Возможно, это и так, но я имею в виду совсем не это.

Я мог бы иметь в виду, что религия не является артефактом, продуктом человеческой интеллектуальной деятельности. Чихание и отрыжка естественны, а чтение сонетов — нет; ходить голышом — au naturel — естественно, а носить одежду — нет. Но очевидно, что религия не является естественной в этом смысле. Религии передаются культурным путем, через язык и символизм, а не через гены. Вы можете унаследовать отцовский нос и материнские музыкальные способности через гены, но если вы наследуете религию от родителей, то получаете ее так же, как язык, — через воспитание. Так что, конечно же, под естественным я имею в виду не это.

Слегка сместив акцент, я мог бы иметь в виду, что религия — это то, что дается само собой, а не приобретенный вкус или вкус, развитый искусственно. В этом смысле говорение естественно, а письмо — нет; пить молоко естественно, а пить сухой мартини — нет; слушать тональную музыку естественно, а атональную — нет; любоваться закатами естественно, а созерцать поздние картины Пикассо — нет. В этом есть доля правды: религия не является противоестественным актом, и эта тема будет исследована в книге. Но это не то, что я имею в виду.

Я мог бы иметь в виду, что религия естественна в противоположность сверхъестественному, что она представляет собой человеческий феномен, состоящий из событий, организмов, объектов, структур, закономерностей и тому подобного, подчиняющихся законам физики или биологии и, следовательно, не предполагающих никаких чудес. И именно это я имею в виду. Заметьте, вполне может быть правдой, что Бог существует, что Он действительно является разумным, сознательным, любящим создателем всех нас, и тем не менее сама религия, как сложная совокупность явлений, все же остается совершенно естественным феноменом. Никто не сочтет предвзятым атеизмом написание книги с подзаголовком «Спорт как естественный феномен» или «Рак как естественный феномен». И спорт, и рак широко признаны естественными явлениями, а не сверхъестественными, вопреки общеизвестным преувеличениям разного рода промоутеров. (Я имею в виду, к примеру, два знаменитых паса в тачдаун, известных соответственно как «Аве Мария» и «Непорочный прием», не говоря уже о еженедельных громких заявлениях исследователей и клиник по всему миру о того или иного «чудесного» исцеления от рака.)

Спорт и рак являются объектом пристального научного изучения со стороны исследователей, работающих во многих дисциплинах и придерживающихся самых разных религиозных взглядов. Все они допускают — временно и ради науки, — что изучаемые ими явления относятся к разряду естественных. Это не предопределяет окончательный вердикт. Возможно, спортивные чудеса, нарушающие законы природы, действительно существуют; возможно, некоторые случаи излечения от рака и вправду являются чудом. Если так, то единственная надежда когда-либо доказать это сомневающемуся миру состояла бы в том, чтобы принять научный метод с его допущением об отсутствии чудес и показать, что наука совершенно неспособна объяснить эти явления. Охотники за чудесами должны быть скрупулезными учеными, иначе они просто теряют время, — этот факт давно признан Римско-католической церковью, которая, по крайней мере для проформы, подвергает заявления о чудесах, якобы совершенных кандидатами в святые, объективному научному исследованию. Так что ни один глубоко религиозный человек не должен возражать против научного исследования религии, исходящего из предпосылки, что она представляет собой целиком естественное явление. Если она не является целиком естественной, если в ней действительно замешаны чудеса, лучший — и, по сути, единственный — способ показать это сомневающимся заключался бы в том, чтобы доказать это научно. Отказ играть по этим правилам лишь порождает подозрение, что человек и сам, в конце концов, не слишком-то верит в сверхъестественную природу религии.

Допуская, что религия является естественным феноменом, я никоим образом не предрешаю ее ценность для человеческой жизни. Религия, как любовь и музыка, естественна. Но точно так же естественны курение, война и смерть. В этом значении слова «естественный» все искусственное тоже естественно! Асуанская плотина не менее естественна, чем бобровая плотина, а красота небоскреба не менее естественна, чем красота заката. Естественные науки берут своим предметом все, что есть в Природе, включая джунгли и города, птиц и самолеты, хорошее, плохое, безобразное, незначительное, а также и все то, что имеет первостепенное значение.

Более двухсот лет назад Давид Юм написал две книги о религии. Одна была посвящена религии как естественному явлению, и ее первое предложение служит эпиграфом к этому разделу. Другая касалась «оснований религии в разуме» — это его знаменитые «Диалоги о естественной религии» (1779). Юм хотел рассмотреть, есть ли какие-то веские основания — научные основания, как мы бы сейчас сказали, — для веры в Бога. Естественная религия, по Юму, была бы вероучением, столь же хорошо подкрепленным доказательствами и аргументами, как ньютоновская теория гравитации или планиметрия. Он противопоставлял ее откровенной религии, которая опиралась на откровения мистического опыта или другие вненаучные пути к убеждению. Я отвел «Диалогам» Юма почетное место в своей книге 1995 года «Опасная идея Дарвина» (Юм — еще один мой кумир), так что вы можете подумать, будто я намерен и дальше развивать эту тему в настоящей книге, но на самом деле у меня нет такого намерения. На этот раз я иду по другому пути Юма. Философы потратили более двух тысячелетий на изобретение и критику аргументов в пользу существования Бога, таких как аргумент от замысла и онтологический аргумент, и аргументов против существования Бога, таких как аргумент от зла. Многие из нас, брайтов, в какой-то момент своей жизни посвятили немало времени и сил рассмотрению аргументов за и против существования Бога, и многие Брайты продолжают заниматься этими вопросами, энергично круша аргументы верующих, словно пытаются опровергнуть соперничающую научную теорию. Но не я. Некоторое время назад я решил, что дискуссии о существовании Бога начали приносить все меньшую отдачу, и сомневаюсь, что с какой-либо стороны намечаются прорывы. К тому же многие глубоко религиозные люди настаивают на том, что все эти аргументы — с обеих сторон — просто упускают саму суть религии, и их очевидное равнодушие к этим спорам убеждает меня в их искренности. Хорошо. В чем же тогда заключается смысл религии?

Что представляет собой этот феномен или совокупность феноменов, которые так много значат для стольких людей, и почему — и как — они завоевывают такую преданность и столь сильно определяют жизнь стольких людей? Именно этот главный вопрос я и рассмотрю здесь, и как только мы разберем и проясним (но не разрешим окончательно) некоторые из противоречивых ответов на него, это даст нам новую перспективу, позволяющую бросить краткий взгляд на традиционную философскую проблему, которую некоторые считают единственной проблемой: существуют ли веские основания верить в Бога. Те, кто настаивает, будто знает, что Бог существует, и может это доказать, еще получат возможность представить свои аргументы. ⁶

Глава 1 Религии принадлежат к числу самых мощных естественных явлений на планете, и нам необходимо лучше понять их, если мы хотим принимать взвешенные и справедливые политические решения. Хотя это сопряжено с риском и дискомфортом, нам следует собраться с духом и отбросить традиционное нежелание исследовать религиозные феномены научными методами — только так мы сможем понять, как и почему религии вызывают такую преданность, и решить, как нам быть со всеми ними в двадцать первом веке.

Глава 2 Научное изучение религии сталкивается с определенными препятствиями, а также с опасениями, которые необходимо рассмотреть. Предварительный анализ показывает, что для нас не только возможно, но и целесообразно направить на религию наши самые мощные прожекторы научного исследования.