[Для контекста см. с. 81. Перепечатано с разрешения из «Энциклопедии эволюции» (Oxford: Oxford University Press, 2002).]

Уже давно стало ясно, что в принципе процесс естественного отбора субстратно-нейтрален — эволюция будет происходить всегда и везде, где выполняются три условия:

1. репликация

2. вариация (мутация)

3. дифференциальная приспособленность (конкуренция)

Если использовать терминологию самого Дарвина, то при наличии «происхождения [1] с изменениями [2]» и «упорной борьбы за жизнь» [3] более приспособленные потомки будут процветать за счет конкурентов. Мы знаем, что один-единственный материальный субстрат — ДНК (с ее системами экспрессии генов и развития) — обеспечивает первые два условия для жизни на Земле, а третье обеспечивается конечностью планеты, а также, более непосредственно, бесчисленными вызовами внешней среды. Но мы также знаем, что ДНК одержала верх над ранними эволюционными вариантами, которые оставили свои следы и ныне существующие образцы, такие как РНК-вирусы и прионы. Возникли ли на нашей планете какие-либо другие, совершенно иные эволюционные субстраты? Лучшими кандидатами на эту роль являются детища — запланированные или непреднамеренные — одного конкретного вида, Homo sapiens.

Сам Дарвин предложил в качестве примера слова: «Выживание или сохранение определенных благоприятствуемых слов в борьбе за существование представляет собой естественный отбор» («Происхождение человека», 1871, с. 61). Каждый день произносятся (или записываются) миллиарды слов, и почти все они являются копиями — в том смысле, который будет обсуждаться ниже, — более ранних слов, воспринятых теми, кто их произносит. Репликация несовершенна, и существует множество возможностей для вариаций или мутаций в произношении, флексии или значении (или написании, в случае письменных слов). Более того, слова грубо разделены на генеалогические линии цепочек репликации; например, мы можем проследить потомков слова от латыни до французского и каджунского диалекта. Слова конкурируют за эфирное время и место в печати во множестве медиа, при этом одни слова устаревают и вымываются из общего лексикона, в то время как другие возникают и расцветают. Мы замечаем, что вариант CONtroversy закрепляется в одних регионах, а conTROversy — в других, в то время как первоначальное значение выражения «begs the question» в некоторых кругах вытесняется иным вариантом. Прослеживаемые исторические изменения в языках изучались с той или иной дарвиновской точки зрения еще со времен самого Дарвина, и сегодня нам очень многое известно о паттернах репликации, вариации и конкуренции в процессах, породивших все многообразие современных языков. Действительно, некоторые методы исследований в современной эволюционной биологии — например, в биоинформатике — сами по себе восходят к предарвиновским изысканиям палеографов и других ранних исследователей исторической лингвистики. Как отмечал Дарвин, «образование разных языков и различных видов, а также доказательства того, что и те и другие развивались путем постепенного процесса, удивительно схожи» (1871, с. 59).

Однако слова и языки, которые они населяют, — далеко не единственные предлагавшиеся варианты культурно передаваемых единиц. Другие человеческие действия и практики, распространяющиеся путем подражания, также классифицируются как потенциальные репликаторы, равно как и некоторые повадки животных. Физические субстраты этих носителей действительно разнообразны: они включают звуки и всевозможные видимые и осязаемые паттерны в поведении организмов-переносчиков. Более того, поведение часто порождает артефакты (тропы, убежища, орудия труда, оружие... знаки или символы), которые могут служить лучшими образцами для репликации, чем породившее их поведение, поскольку они относительно стабильны во времени (и, следовательно, в некотором отношении их легче копировать), а также могут независимо перемещаться и храниться — подобно семенам в этом отношении. Один из человеческих артефактов — компьютер, обладающий колоссальной способностью к копированию, — недавно предоставил совершенно новый субстрат. В нем сейчас бурно развиваются как намеренные, так и непреднамеренные эксперименты по искусственной эволюции, чему особенно способствует появление гигантских сетей связанных друг с другом компьютеров, позволяющих быстро распространять пропагулы, состоящие исключительно из битов информации. Эти компьютерные вирусы — просто последовательности двоичных цифр, способные влиять на собственную репликацию. Подобно макромолекулярным вирусам, они путешествуют налегке, представляя собой не более чем информационные пакеты, снабженные фенотипической «оболочкой», которая облегчает им доступ к механизмам репликации везде, где они их встречают. И, наконец, исследователи в новой области искусственной жизни стремятся создать как виртуальных (моделируемых, абстрактных), так и реальных (роботизированных) самовоспроизводящихся агентов, способных использовать эволюционные алгоритмы для исследования адаптивного ландшафта, в котором они находятся. Это позволяет создавать улучшенные конструкции в ходе процессов, которые удовлетворяют трем определяющим условиям, но при этом разительно отличаются от углеродных форм жизни. Хотя на первый взгляд эти явления могут показаться всего лишь моделями эволюционирующих сущностей, процветающих в смоделированных средах, граница между абстрактной демонстрацией и практическим применением в реальном мире преодолевается этими эволюционными феноменами легче, чем какими-либо другими, именно в силу субстратной нейтральности лежащих в их основе эволюционных алгоритмов. Искусственные саморепликаторы способны вырываться из своей первоначальной среды на компьютерах исследователей и обретать собственную «жизнь» в новой богатой среде Интернета.

Простая таксономия новых репликаторов

Можно заметить, что все эти категории новых репликаторов, подобно вирусам, зависят от репликативного механизма, созданного и поддерживаемого прямо или косвенно родительским процессом биологической эволюции. Если бы все формы жизни на основе ДНК вымерли, все их привычки и метапривычки, их артефакты и метаартефакты вскоре погибли бы вместе с ними, лишившись средств (как самого механизма, так и энергии для его работы) для самостоятельного воспроизводства. Возможно, это не постоянная черта нашей планеты. На данный момент наши компьютерные сети, а также предприятия по производству и ремонту роботов требуют от нас масштабного надзора и обслуживания, но робототехник Ганс Моравек (1988) высказал предположение, что кремниевые электронные (или фотонные) артефакты могут стать полностью самодостаточными и самореплицирующимися, постепенно преодолевая зависимость от своих углеродных создателей. Однако эта маловероятная и отдаленная перспектива не является обязательным условием ни для эволюции, ни для самой жизни. В конце концов, наше собственное самовоспроизводство и самообеспечение полностью зависят от миллиардов бактерий, без которых нарушился бы наш метаболизм, и если нашим потомкам-артефактам точно так же придется поработить целые армии наших биологических потомков для поддержания работоспособности своих систем, это ничуть не умалит их права считаться новой ветвью на древе жизни.

Как и во многих классификациях в эволюционной теории, здесь существуют споры и загадки относительно того, как проводить разветвления и как их называть. Некоторые из этих загадок содержательны, другие же представляют собой лишь разногласия по поводу используемых терминов. Зоолог Ричард Докинз ввел термин «мем» в одной из глав своей книги 1976 года «Эгоистичный ген», и этот термин прижился. Он начал обсуждение этих «новых репликаторов» с рассмотрения птичьего пения, но другие исследователи, перенявшие этот термин, захотели ограничить мемы сферой человеческой культуры. Следует ли также называть мемами такие эволюционирующие традиции животных, как сигналы тревоги, способы строительства гнезд и орудия труда шимпанзе? Исследователи, специализирующиеся на культурной передаче у животных, такие как Джон Тайлер Боннер (1980), а также Эйтан Авиталь и Ева Яблонка (2000), воспротивились этому термину; другие же авторы, пишущие об эволюции человеческой культуры, — например, Луиджи Лука Кавалли-Сфорца и Маркус Фельдман (1981), Роберт Бойд и Питер Ричерсон (1985), — также предпочли использовать альтернативные термины. Но поскольку слово «мем» прочно закрепилось в английском языке, появившись в последнем издании Оксфордского словаря английского языка с определением «элемент культуры, который может считаться передающимся негенетическим путем», мы можем для удобства остановиться на нем как на общем термине для любого репликатора на культурной основе — если таковые вообще существуют. Тем, кто брезгливо относится к использованию термина, критерии идентификации которого до сих пор вызывают столько споров, стоит напомнить себе, что аналогичные споры продолжают бушевать и вокруг определения его аналога — «гена», термина, от которого мало кто порекомендовал бы полностью отказаться.

Таким образом, мемы включают в себя не только традиции животных, но и компьютерные репликаторы, и тому есть две причины: во-первых, сами компьютеры, их обслуживание и работа зависят от человеческой культуры; во-вторых, границы между компьютерными вирусами и более традиционными человеческими мемами к настоящему времени уже стерлись. Простые компьютерные вирусы фактически несут в себе команду «скопируй меня», которая адресована компьютеру на машинном языке и совершенно невидима для его пользователя. Подобно токсинам, которые невольно поглощают люди, вылавливающие и употребляющие в пищу пресноводную рыбу, такой компьютерный вирус, будучи элементом среды обитания пользователя, по всей видимости, не является частью его культурной среды. Однако не менее распространенными и вредоносными, чем подобные «настоящие» компьютерные вирусы, являются ложные предупреждения о компьютерных вирусах, адресованные пользователю на естественном языке. Эти предупреждения, напрямую зависящие от понимающего (но введенного в заблуждение) человеческого переносчика для своего размножения в Интернете, определенно подпадают под классическое понимание мемов. Промежуточными же случаями являются компьютерные вирусы, которые полагаются на заманивание пользователей с целью заставить их открыть вложения (что запускает невидимую инструкцию копирования), обещая забавный или пикантный контент. Они тоже зависят от человеческого понимания: вирус, написанный на немецком языке, не распространится с легкостью на компьютеры тех, кто говорит только по-английски. (Эта закономерность может измениться, если пользователи будут регулярно прибегать к услугам онлайн-переводчиков.) В гонке вооружений между вирусами и антивирусами следует ожидать все более изощренной эксплуатации человеческих интересов, поэтому кажется наиболее разумным включить все эти репликаторы в категорию мемов, отмечая при этом, что некоторые из них используют человеческих переносчиков лишь косвенно и, следовательно, являются элементами человеческой культуры лишь опосредованно. Мы начинаем наблюдать, как эта проницаемая граница пересекается и в обратном направлении. Раньше дифференциальная репликация классических мемов вроде песен, стихов и кулинарных рецептов зависела от того, насколько успешно они побеждали в конкуренции за место в человеческом мозге. Но теперь, когда множество поисковых систем в Интернете вклинились между авторами и их (человеческой) аудиторией, соревнуясь друг с другом за репутацию качественных источников культурных объектов, значительные различия в приспособленности мемов могут накапливаться вообще независимо от какого-либо человеческого признания или осознания. Возможно, скоро настанет день, когда удачный оборот в какой-нибудь книге будет проиндексирован множеством поисковых систем и после этого войдет в язык как новое клише, притом что ни один человек так и не прочитает саму книгу.

Проблемы классификации и индивидуации

Некоторые проблемы классификации носят содержательный характер, отчасти завися от недостаточно твердо установленных исторических фактов, другие же представляют собой тактические задачи для теоретика: какое именно разделение явлений окажется наиболее ясным? Происходят ли все компьютерные вирусы в строгом смысле от первых опытов в области Искусственной Жизни, или по крайней мере некоторые из них следует рассматривать как возникшие независимо от этого интеллектуального течения? Не все компьютерные хакеры — это хакеры в области Искусственной Жизни (A-Life), но существует также нерешенный тактический вопрос о том, как охарактеризовать то, что копируется. Если хакер перенимает общую идею компьютерного вируса у кого-то другого, а затем создает совершенно новый тип компьютерного вируса, является ли этот новый вирус в строгом смысле потомком с модификациями того вируса, который вдохновил его на создание? Что если хакер адаптирует в новом типе элементы архитектуры исходного вируса? Какова должна быть доля чисто слепого копирования или, напротив, сколько осмысленного вдохновения может присутствовать в акте репликации? (Подробнее об этом вопросе ниже.) Существует ли межвидовое копирование мемов в животном мире? Белые медведи строят берлоги с приподнятой снежной полкой, которая позволяет холодному воздуху стекать вниз и выходить через расположенный ниже лаз. Является ли это разумное направление в арктических технологиях полностью врожденным (на сегодняшний день) или же медвежатам приходится перенимать пример матери? Такая же снежная полка встречается в иглу или квинзи инуитов. Скопировали ли инуиты эту традицию у белого медведя или это было независимое изобретение? Бывает ли так, что один вид начинает обращать внимание на сигналы тревоги другого вида, а затем вырабатывает собственную традицию подачи подобных сигналов? Распространяется ли мем сигнала тревоги от вида к виду, или нам следует рассматривать внутривидовые сигналы тревоги и их варианты как совершенно независимые эволюционные линии?

Эти проблемы усугубляются другими трудностями, связанными с индивидуацией мемов. Следует ли рассматривать (английское) слово «виндсерфинг» отдельно от (языково-нейтрального) мема виндсерфинга? Два это мема или один? Считаются ли стили вроде панка и гранжа мемами до того, как у них появятся названия? Почему бы и нет? Объединение усилий с мемом-названием, без сомнения, дает колоссальное преимущество в приспособленности практически любому мему. (Исключением может быть мем, выживание которого зависит от скрытого распространения; появление мема-названия, такого как «мужской шовинизм», может на самом деле затормозить распространение мужского шовинизма, провоцируя у потенциальных переносчиков нечто вроде иммунной реакции.) По всей видимости, как только любой человеческий мем становится достаточно заметным в окружающей среде, чтобы его можно было распознать, он тут же получает имя от кого-то из наблюдателей, что в дальнейшем тесно связывает оба мема — имя и именуемое, у которых обычно, хотя и не всегда, общая судьба. (Музыкальные характеристики, определяемые как блюз, включают в себя множество ярких образцов, которые сами играющие и слушающие их люди вовсе не называют блюзом.) Нераспознанные мемы тоже могут процветать. Например, изменения в произношении или значении слова могут закрепиться в многочисленном сообществе задолго до того, как их заметит какой-нибудь чуткий лингвист или иной наблюдатель за культурой. Есть немало людей — как комиков, так и антропологов и других социологов, — которые зарабатывают на жизнь тем, что выявляют и комментируют развивающиеся тенденции в культурных паттернах, которые до сих пор в лучшем случае лишь смутно осознавались.

До тех пор пока эти и другие проблемы первоначального теоретического самоопределения не будут решены, скептическое отношение к мемам останется широко распространенным и глубоким. Многие комментаторы глубоко враждебны к любым предложениям переформулировать вопросы гуманитарных и социальных наук в категориях культурной эволюции, и это противодействие часто выражается в виде требования доказать, что «мемы существуют»:

Гены существуют [признают эти критики], но что такое мемы? Из чего они состоят? Гены состоят из ДНК. Состоят ли мемы из нейронных паттернов в мозге приобщенных к культуре людей? Каков материальный субстрат мемов?

Некоторые сторонники теории мемов выступали за попытку отождествить мемы с конкретными структурами мозга — проект, который, разумеется, пока остается абсолютно неизученным. Но при современном понимании того, как мозг может хранить культурную информацию, маловероятно, что какие-либо независимо идентифицируемые общие структуры мозга у разных людей когда-либо удастся выделить в качестве материального субстрата конкретного мема. Хотя некоторые гены, отвечающие за формирование глаз, действительно оказываются идентифицируемыми независимо от того, присутствуют ли они в геноме мухи, рыбы или слона, нет никаких веских причин ожидать, что мемы ношения бифокальных очков можно будет аналогичным образом вычленить в нейронных паттернах мозга. То есть ничтожно маловероятно, чтобы мозг Бенджамина Франклина, изобретшего бифокальные очки, и мозг любого из нас, кто их носит, «записывали» идею бифокальных очков на каком-то общем мозговом коде. Кроме того, этот воображаемый путь к научной респектабельности основан на ошибочной аналогии. В своей книге 1966 года «Адаптация и естественный отбор» теоретик эволюции Джордж Уильямс предложил влиятельное определение гена как «любой наследственной информации, для которой существует благоприятное или неблагоприятное смещение отбора, в несколько или во много раз превышающее скорость ее эндогенного изменения», и, как он далее подчеркнул в своей книге 1992 года «Естественный отбор: области, уровни и вызовы»: «Ген — это не молекула ДНК; это транскрибируемая информация, закодированная молекулой» (с. 11).

Гены, эти генетические рецепты, записаны на физическом носителе ДНК с использованием единого канонического языка — нуклеотидного алфавита, состоящего из аденина, цитозина, гуанина и тимина, триплеты которых кодируют аминокислоты. Пусть даже все нити ДНК натуральной оспы в мире будут уничтожены; если геном оспы сохранится (переведенный, к примеру, из нуклеотидов в буквы A, C, G и T и сохраненный на жестких дисках компьютеров), оспа не исчезнет окончательно. Когда-нибудь у нее могут появиться потомки, поскольку ее гены все еще существуют на этих жестких дисках в виде того, что Уильямс называет «пакетами информации» (1992, с. 13).

Мемы — культурные рецепты — аналогичным образом зависят от того или иного физического носителя для своего дальнейшего существования (это не магия), но они могут перескакивать с одного носителя на другой, переводясь с языка на язык, с языка на схему, со схемы на отрепетированное действие и так далее. Рецепт шоколадного торта — будь он записан чернилами по-английски на бумаге, наговорен по-итальянски на видеопленку или сохранен в виде структурированной схемы данных на жестком диске компьютера — может сохраняться, передаваться, переводиться и копироваться. Поскольку качество пудинга проверяется в процессе еды, вероятность того, что хоть одна из его физических копий будет воспроизведена, зависит (в основном) от того, насколько удачным получится торт. В чем именно должен преуспеть торт? В том, чтобы побудить своего носителя испечь еще один торт? Обычно да, но еще важнее побудить носителя сделать еще одну копию рецепта и передать ее дальше. В конечном счете важно только это. Торт может не повышать приспособленность тех, кто его ест; он может даже отравить их, но если он сначала каким-то образом побудит их передать рецепт дальше, мем будет процветать.

В этом, пожалуй, и заключается самое важное новшество во взглядах, которое открывается при переформулировании исследований в терминах мемов: они обладают собственной приспособленностью как репликаторы, независимо от того вклада, который они могут вносить или не вносить в генетическую приспособленность своих хозяев — людей-переносчиков. Докинз (1976) сформулировал это следующим образом: «Прежде мы не учитывали, что культурный признак мог эволюционировать именно так, а не иначе, просто потому, что это выгодно ему самому» (с. 200 перераб. изд.). Антрополог Ф. Т. Клоук (1975) выразился так: «Ценность культурной инструкции для выживания совпадает с ее функцией; это ее ценность для выживания/репликации самой себя или своей копии».

Те, кто сомневается в том, что «мемы существуют», поскольку не понимают, какой материальной сущностью мог бы быть мем, должны спросить себя, сомневаются ли они в той же степени в существовании слов. Из чего состоит слово «кошка»? Слова — это узнаваемые, идентифицируемые продукты человеческой деятельности; они существуют во множестве сред и могут перескакивать с одного субстрата на другой в процессе репликации. Их статус реальных вещей ни в малейшей степени не подрывается их абстрактностью. В предлагаемой таксономии слова — это лишь один из видов мемов, а другие виды мемов представляют собой сущности того же рода, что и слова, просто вы не можете их произнести или написать по буквам. Некоторые из них можно станцевать, некоторые — спеть или сыграть, а третьим — следовать, создавая что-то из разнообразных строительных материалов, предоставляемых миром. Слово «кошка» не состоит из чернил на этой странице, а рецепт шоколадного торта не состоит из муки и шоколада.

Не существует единого патентованного кода, подобного четырехэлементному коду ДНК, который можно было бы использовать для фиксации идентичности мемов так же, как для большинства практических целей фиксируется идентичность генов. Это важное отличие, но это лишь вопрос степени. Если нынешняя тенденция к вымиранию языков продолжится прежними темпами, то в не столь отдаленном будущем все люди на Земле будут говорить на одном языке, и тогда будет трудно удержаться от соблазна (которому все же следует сопротивляться!) отождествить мемы с их (теперь практически уникальными) словесными обозначениями. Но пока существует множество языков, не говоря уже о множестве сред, в которых могут реплицироваться неязыковые элементы культуры, нам лучше строго придерживаться абстрактного, нейтрального к коду понимания мема как «пакета информации», помня о том, что для высокоточного воспроизведения всегда требуется тот или иной «код». Коды играют решающую роль во всех системах высокоточного воспроизведения, поскольку они обеспечивают конечные, практически применимые наборы норм, по которым можно осуществлять относительно бездумное редактирование или корректуру. Но даже в самых очевидных случаях использования кодов часто существует несколько уровней норм. Предположим, Томми пишет на доске буквы «SePERaTE», а Билли «копирует» их, записывая «seperate». Действительно ли это копирование? Приведение всех букв к строчному регистру показывает, что Билли не просто слепо копирует следы мела Томми, а, скорее, побуждается к выполнению ряда канонических, нормализованных действий: напиши «s», напиши «e» и так далее. Именно благодаря этим буквенным нормам Билли вообще может «скопировать» слово Томми. Но он действительно копирует орфографическую ошибку Томми — в отличие от Молли, которая «копирует» Томми, записывая «separate», реагируя на более высокую норма на уровне правописания слов. Салли идет еще на шаг дальше, «копируя» фразу «separate butt equal» (где каждое слово вполне законно зафиксировано в словаре) как «separate but equal», реагируя на признанную норму на уровне словосочетания. Можно ли подняться еще выше? Да. Любой, кто при «копировании» строчки из рецепта «Отделите три яйца и взбивайте желтки, пока они не образуют крепкие белые пики» заменил бы «желтки» на «белки», достаточно хорошо разбирается в кулинарии, чтобы распознать ошибку и исправить ее. Выше орфографических и синтаксических норм находится также множество семантических норм.

Нормы могут как препятствовать репликации, так и способствовать ей. Антрополог Дэн Спербер (2000) разграничил копирование и то, что он называет «запускаемым производством» (triggered production), и отметил, что при передаче культуры «информация, поступающая со стимулом, дополняется информацией, уже имеющейся в системе». Это дополнение, как правило, поглощает мутации вместо того, чтобы передавать их дальше. Эволюция зависит от существования мутаций, способных пережить процессы проверки при репликации в неискаженном виде, но она не предписывает уровень, на котором должно происходить это выживание. Блестящее кулинарное новшество и впрямь может быть вычищено всезнающим шеф-поваром в процессе передачи рецепта, однако другие «ошибки» могут прорваться и реплицироваться до бесконечности. Между тем исправление других разновидностей шума на иных уровнях — в соответствии с орфографическими или другими нормами — должно происходить непрерывно, чтобы процесс копирования оставался достаточно точным и позволял тестировать многочисленные экземпляры каждого новшества в окружающей среде. Как выражается Уильямс, «данный пакет информации (кодекс) должен размножаться быстрее, чем он изменяется, чтобы произвести генеалогию, узнаваемую по некоторым диагностическим признакам» (1992, с. 13). Узнаваемую, то есть для нефокусированной, независимо меняющейся внешней среды, чтобы она могла выносить вероятностные вердикты естественного отбора, с определенной долей вероятности выявляющие адаптации прогнозируемой приспособленности.

Насколько большим или маленьким может быть мем? Один музыкальный тон — это не мем, а вот запоминающаяся мелодия — мем. Является ли симфония единичным мемом или же это система мемов? Параллельный вопрос, разумеется, можно задать и о генах. Ни один отдельный нуклеотид или кодон не является геном. Сколько для этого требуется нот, букв или кодонов? Ответ в обоих случаях допускает размытые границы: мем — как и ген — должен быть достаточно велик, чтобы нести информацию, заслуживающую копирования. Фиксированной меры для этого не существует, однако богатая прецедентная практика по нарушениям авторских прав и патентного законодательства показывает, что вердикты по конкретным делам образуют относительно надежное равновесие, достаточно стабильное для большинства практических целей.

Другие возражения против мемов, по-видимому, демонстрируют обратную зависимость между популярностью и состоятельностью: чем с большим энтузиазмом их отстаивают, тем более поверхностными и неосведомленными они оказываются. Сторонники меметики терпеливо и неоднократно их опровергали, но те, кого приводит в ужас сама перспектива эволюционного объяснения чего бы то ни было в человеческой культуре, кажется, этого не замечают. Распространенная ошибка критиков заключается в представлении о том, что мемы должны быть похожи на гены гораздо сильнее, чем это необходимо для выполнения трех условий. Отмечалось, например, что, когда индивид впервые усваивает какой-то встреченный им элемент культуры, это, как правило, не является случаем имитации какого-то одного его проявления. (Если я перенимаю привычку носить бейсболку козырьком назад или добавляю новое слово в свой активный лексикон, копирую ли я самый первый замеченный мной случай, или самый последний, или каким-то образом вывожу среднее арифметическое из них всех?) Это изобилие вариантов при поиске того самого родителя для нового потомка действительно усложняет модель культурной репликации, но само по себе не лишает данный процесс статуса репликации. Например, сверхточное копирование компьютерных файлов во многих случаях зависит от систем считывания кода с исправлением ошибок, которые фактически позволяют «правилу большинства» определять, какой из нескольких конкурирующих образцов следует считать каноническим. В подобных случаях ни один конкретный носитель информации нельзя определить как источник, но если что и является примером репликации, так это именно такой процесс. Три дарвиновских требования нейтральны как к субстрату, так и к способу реализации — в такой степени, которую не всегда оценивают по достоинству.

Является ли культурная эволюция дарвиновской?

Отметив эти нерешенные проблемы номенклатуры и индивидуации, мы можем перейти к более фундаментальному и важному вопросу: действительно ли какой-либо из этих кандидатов на роль дарвиновского репликатора удовлетворяет трем требованиям таким образом, что это позволяет эволюционной теории объяснять явления, которые еще не были объяснены методами и теориями традиционных общественных наук? Или же эта дарвиновская перспектива дает лишь относительно тривиальное объединение? Все равно было бы важно прийти к выводу, что культурная эволюция подчиняется дарвиновским принципам в том скромном смысле, что ничто происходящее в ней не противоречит эволюционной теории, даже если культурные явления лучше всего объяснять в других терминах. В «Происхождении видов» сам Дарвин выделил три процесса отбора: «методический» отбор, осуществляемый посредством дальновидных, преднамеренных действий фермеров и других лиц, нацеленных на искусственный отбор; «бессознательный» отбор, при котором люди занимались деятельностью, невольно способствовавшей избирательному выживанию и размножению видов (главным образом на пути к их одомашниванию); и «естественный» отбор, в котором человеческие намерения вообще не играли никакой роли. К этому списку мы можем добавить четвертое явление — генетическую инженерию, в которой намерение и предвидение человека-конструктора играют еще более заметную роль. Все четыре явления являются дарвиновскими в этом скромном смысле. Генные инженеры создают не контрпримеры к теории эволюции путем естественного отбора, так же как не создавали их селекционеры растений на протяжении веков; они производят новые плоды от плодов от плодов эволюции путем естественного отбора. Идея мемов обещает аналогичным образом объединить в рамках единой перспективы такие разнообразные культурные явления, как преднамеренные, дальновидные научные и культурные изобретения (меметическая инженерия), такие бесавторские произведения, как фольклор, и даже такие непроизвольно переработанные феномены, как сами языки и социальные обычаи. Вступая в эпоху намеренного, якобы дальновидного вмешательства в наши собственные геномы и геномы других видов, мы сталкиваемся с перспективой сильного взаимодействия между генетической и меметической эволюцией, включая многие процессы, которые могут начаться совершенно непредвиденно. Нам надлежит исследовать эти возможности с той же энергией и вниманием к деталям, которые мы уделяем изучению эволюции углеродных патогенов и быстрого исчезновения природных барьеров, структурировавших биосферу до самого последнего времени.

Нам также следует помнить, что подобно тому как популяционная генетика не заменяет собой экологию, исследующую сложные взаимодействия между фенотипами и средой, которые в конечном итоге приводят к различиям в приспособленности, предполагаемым генетикой, никто не должен ожидать, что новая наука меметика опровергнет или заменит все существующие модели и объяснения культурных явлений, разработанные общественными науками. Она, однако, может значительно перестроить их и стимулировать новые изыскания — во многом так же, как генетика вызвала лавину исследований в экологии. Книги, перечисленные в разделе «Рекомендуемая литература», подробно рассматривают эти перспективы, но пока лишь на очень программном и умозрительном уровне. На данный момент существует лишь несколько работ, которые можно отнести к числу первопроходческих эмпирических исследований в специализированных областях меметики: Халл (1988), Поклингтон и Бест (1997), Грей и Джордан (2000).

Рекомендуемая литература

Ангер, Роберт, [июнь 2002], Электрический мем: новая теория о том, как мы думаем и общаемся. Нью-Йорк: Free Press.

——, под ред., 2000, Дарвинизация культуры: статус меметики как науки. Оксфорд: Oxford University Press.

Авиталь, Эйтан, и Ева Яблонка, 2000, Животные традиции: поведенческое наследование в эволюции. Кембридж: Cambridge University Press.

Блэкмор, Сьюзан, 1999, Машина мемов. Оксфорд: Oxford University Press.

Боннер, Джон Тайлер, 1980, Эволюция культуры у животных. Принстон: Princeton University Press.

Бойд, Роберт, и Питер Ричерсон, 1985, Культура и эволюционный процесс. Чикаго: University of Chicago Press.

Броуди, Ричард, 1996, Вирус разума: новая наука о мемах. Сиэтл: Integral Press.

Кавалли-Сфорца, Луиджи Лука, и Маркус Фельдман, 1981, Культурная трансмиссия и эволюция: количественный подход. Принстон: Princeton University Press.

Докинз, Ричард, 1976, Эгоистичный ген. Оксфорд: Oxford University Press. Перераб. изд., 1989.

Деннет, Даниел, 1995, Опасная идея Дарвина. Нью-Йорк: Simon & Schuster.

——, 2001, «Эволюция культуры». Monist, т. 84, № 3, с. 305–324.

——, 2005, «От опечатки к мыслеопечатке: когда эволюция перешла к семантическим нормам». В кн.: под ред. С. Левинсона и П. Жайссона, Культура и эволюция. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Дарем, Уильям, 1992, Коэволюция: гены, культура и человеческое разнообразие. Стэнфорд, Калифорния: Stanford University Press.

Халл, Дэвид, 1988, Наука как процесс. Чикаго: University of Chicago Press.

Лаланд, Кевин, и Джиллиан Браун, 2002, Смысл и бессмыслица: эволюционные взгляды на человеческое поведение. Оксфорд: Oxford University Press.

Линч, Аарон, 1996, Заражение мыслью: как верования распространяются в обществе. Нью-Йорк: Basic Books.

Поклингтон, Ричард, в печати, «Мемы и культурные вирусы». В кн.: Энциклопедия социальных и поведенческих наук.

Журнал

Artificial Life

Интернет-журнал

Journal of Memetics. Доступно по адресу: http://www.cpm.mmu.ac.uk/jom-emit.

Другие источники

Клоук, Ф. Т., 1975, «Возможна ли культурная этология?» Human Ecology, т. 3, с. 161–182.

Грей, Рассел Д., и Фиона М. Джордан, 2000, «Языковые деревья подтверждают последовательность экспансии австронезийцев по типу "экспресса"». Nature, т. 405 (29 июня 2000), с. 1052–1055.

Моравек, Ханс, 1988, Дети разума: будущее роботов и человеческого интеллекта. Кембридж, Массачусетс: Harvard University Press.

Поклингтон, Ричард, и Майкл Л. Бест, 1997, «Культурная эволюция и единицы отбора в реплицирующемся тексте». Journal of Theoretical Biology, т. 188, с. 79–87.

Спербер, Дэн, 2000, «Возражение против меметического подхода к культуре». В кн.: под ред. Роберта Ангера, Дарвинизация культуры. Оксфорд: Oxford University Press.

Уильямс, Джордж, 1966, Адаптация и естественный отбор. Принстон: Princeton University Press.

——, 1992, Естественный отбор: области, уровни и вызовы. Оксфорд: Oxford University Press.