1 Делает ли религия нас нравственными?

Иисус, взглянув на него, полюбил его и сказал ему: одного тебе недостает: пойди, всё, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, последуй за Мною, взяв крест. — От Марка 10:21

Господь испытывает праведного, а беззаконного и любящего насилие ненавидит душа Его. Дождем прольет Он на нечестивых горящие угли, огонь и серу; и палящий ветер — их доля из чаши.

— Псалмы 11:5–6

Поскольку я верю, что в далеком будущем человек станет гораздо более совершенным существом, чем теперь, мысль о том, что он и все остальные чувствующие существа обречены на полное уничтожение после столь длительного и медленного прогресса, кажется мне невыносимой. Для тех, кто полностью признает бессмертие человеческой души, гибель нашего мира не покажется столь ужасной.

— Чарльз Дарвин, «Жизнь и письма»

Немусульмане слишком любят свою жизнь, они не умеют сражаться и они трусы. Они не понимают, что после смерти есть жизнь. Нельзя жить вечно, вы все равно умрете. Жизнь после смерти — вечна. Если бы жизнь после смерти была океаном, то земная жизнь — всего лишь капля в этом океане. Поэтому очень важно жить ради Аллаха, чтобы получить награду после смерти.

— Молодой муджахид из Пакистана, цитируется по книге Джессики Стерн «Террор во имя Бога»

Хорошие люди будут делать добро, а плохие — зло. Но чтобы хорошие люди начали делать зло — для этого нужна религия.

— Стивен Вайнберг, 1999

По мнению многих, важнейшая роль религии в поддержании морали заключается в том, что она дает людям неоспоримый стимул делать добро: обещание бесконечной награды на небесах и (в зависимости от вкусов) угрозу бесконечной кары в аду, если они этого не сделают. Без божественного кнута и пряника, согласно этому рассуждению, люди бы бесцельно слонялись без дела или потакали своим самым низменным желаниям, нарушали обещания, изменяли супругам, пренебрегали обязанностями и так далее. С этим рассуждением связаны две общеизвестные проблемы: (1) оно, по-видимому, не соответствует действительности, и это хорошая новость, поскольку (2) это крайне унизительный взгляд на человеческую природу.

Я не обнаружил никаких доказательств в поддержку утверждения, будто люди — религиозные или нет, — которые не верят в награду на небесах и/или наказание в аду, с большей вероятностью склонны убивать, насиловать, грабить или нарушать обещания, чем те, кто в них верит.¹ Статистика тюремного населения в США показывает, что католики, протестанты, иудеи, мусульмане и прочие — включая людей без религиозной принадлежности, — представлены в тюрьмах примерно в той же пропорции, что и среди населения в целом. Брайты и другие лица без религиозной принадлежности демонстрируют тот же спектр нравственных добродетелей и пороков, что и «рожденные свыше» христиане, но, что еще более важно, то же самое относится и к приверженцам религий, которые не придают особого значения или активно отрицают какую-либо связь между моральным поведением «на земле» и последующими посмертными наградой и наказанием. И когда дело доходит до «семейных ценностей», имеющиеся на сегодняшний день данные подтверждают гипотезу о том, что у Брайтов в США самый низкий уровень разводов, а у «рожденных свыше» христиан — самый высокий (Barna, 1999). Излишне говорить, что эти результаты наносят столь сильный удар по привычным утверждениям о более высокой добродетельности верующих, что это вызвало волну дополнительных исследований, инициированных религиозными организациями в попытке их опровергнуть. На данный момент ничего особенно удивительного обнаружено не было, и никакого устойчивого консенсуса среди исследователей достигнуто не было, но в одном мы можем быть уверены: если и существует значимая положительная связь между нравственным поведением и религиозной принадлежностью, практикой или верой, она вскоре будет обнаружена, поскольку очень многие религиозные организации стремятся научно подтвердить свои традиционные представления на этот счет. (Их весьма впечатляет способность науки находить истину, когда она подтверждает то, во что они и так верят.) Каждый месяц, проходящий без подобных доказательств, лишь усиливает подозрение, что это просто-напросто не так.

Вполне понятно, почему верующие хотят найти доказательства того, что вера в рай и ад оказывает благотворное влияние. Всем уже известны свидетельства в пользу противоположной гипотезы — о том, что вера в награду на небесах порой способна толкать на чудовищные злодеяния. Тем не менее в религиозной среде есть немало тех, кто не обрадовался бы доказательствам того, что вера в Божью награду на небесах или наказание в аду имеет существенное значение, поскольку они изначально считают это инфантильной концепцией Бога, потакающей незрелости вместо того, чтобы поощрять искреннюю приверженность нравственным принципам. Как отмечает Митчелл Силвер, Бог, вознаграждающий за добродетель на небесах, поразительно похож на героя популярной песенки «Санта-Клаус едет в город».

Как и Санта, Бог «знает, спишь ли ты, знает, бодрствуешь ли ты, знает, вел ли ты себя плохо или хорошо»... Далее в песне поется: «так что будь хорошим ради самого добра». Звучит броско, но это логическая несообразность. По логике вещей песня должна была бы продолжаться так: «так что будь хорошим ради электроники, кукол, спортивного снаряжения и других подарков, которые ты надеешься получить, но получишь лишь в том случае, если всеведущий и справедливый Санта сочтет тебя достойным их получить». Если бы вы были хорошими ради самого добра, всевидящий Санта был бы совершенно не нужен в качестве стимула для вашей добродетели. [В печати]

Философы-моралисты, которые мало в чем соглашались друг с другом со времен Юма и Канта через Ницше и до наших дней, рассматривали это сулящее небесные блага видение морали как своего рода ловушку, reductio ad absurdum, в которую может угодить лишь самый неосмотрительный моралист. Многие религиозные мыслители согласны с этим: доктрина, подменяющая добрые намерения человека расчетливыми желаниями рационального максимизатора, выискивающего вечное блаженство, может одержать несколько дешевых побед, заставив несколько эгоистичных и лишенных воображения душ на время вести себя прилично, но лишь ценой принижения самой их борьбы за добродетель. Отголосок этого привычного понимания мы видим в насмешках, которыми многие комментаторы осыпали угонщиков «Аль-Каиды» 11 сентября за их предполагаемую цель — блаженствовать на небесах в окружении семидесяти двух девственниц (каждому) в награду за мученичество.²

Мы можем отвергать эту тему в качестве основы нашей морали сегодня, но при этом все же ценить ее за ту основополагающую роль, которую она сыграла в прошлом — как лестницу, которую, поднявшись, можно отбросить. Как это могло работать? Экономист Томас Шеллинг указывал, что «вера в божество, которое вознаградит за добродетель и покарает за зло, превращает многие ситуации из субъективных в защищенные, по крайней мере в сознании верующего» (цит. по: Nesse, ed., 2001, p. 16). Представьте себе ситуацию, в которой две стороны сталкиваются друг с другом, имея перспективу сотрудничества в чем-то, чего хотят обе стороны, но при этом каждая боится, что другая нарушит любую заключенную сделку, а рядом нет никаких органов власти или более сильных сторон, способных обеспечить ее соблюдение. Обещания можно давать и нарушать, но иногда их можно гарантировать. Обязательство может быть гарантировано тем, что оно выполняется автоматически (самоисполняется); например, вы можете сжечь за собой мосты, чтобы не иметь возможности сбежать, даже если передумаете. Или же оно может быть обеспечено вашим сильным желанием сохранить репутацию. У вас могут быть веские причины выполнить свою часть контракта, даже если первоначальная причина для его подписания отпала, просто потому, что на кону стоит и ваша репутация — поистине ценный социальный товар. Или — и в этом заключается мысль Шеллинга — обещание, данное «перед лицом Бога», вполне может убедить тех, кто верит в этого Бога, в том, что создан своего рода виртуальный эскроу-счет, защищающий обе стороны и дающий каждой из них уверенность двигаться вперед без страха, что другая сторона нарушит соглашение.

Рассмотрим нынешнюю ситуацию в Ираке, где силы безопасности должны служить временными лесами для построения жизнеспособного общества в постсаддамовском Ираке. На самом деле это могло бы сработать с самого начала, если бы эти силы были достаточно многочисленными, хорошо обученными и развернутыми, чтобы успокоить людей, не сделав ни единого выстрела. Однако при недостаточной численности сил кредит доверия к миротворцам был подорван, и запустился самоподдерживающийся цикл насилия, разрушивший уверенность в безопасности. Как можно вырваться из такой нисходящей спирали? Трудно сказать. Несовершенная и хрупкая демократия, которая была установлена, все же может преодолеть свое коррумпированное и раздираемое насилием начало, если миру повезет, каким бы безнадежным это ни казалось сегодня. Несостоявшиеся государства имеют свойство воспроизводить себя, увековечивая как страдания своих жителей, так и незащищенность своих соседей. В далеком прошлом сама идея всевидящего Бога зачастую могла позволить в остальном хаотичному и неуправляемому населению самостоятельно встать на ноги и превратиться в нормально функционирующее государство с достаточным правопорядком, чтобы закрепилась практика надежных обещаний. Только в таком климате доверия могут процветать инвестиции, торговля, свобода передвижения и все то, что мы принимаем как должное в дееспособном обществе. Подобный мем был бы уязвим для краха, если бы его авторитет оказался под угрозой, точно так же, как оккупационные силы в Ираке зависят от своей (весьма сомнительной) авторитетности для собственной эффективности. Обоснование для внедрения любых возможных механизмов подавления сомнений было бы очевидным (для слепых сил культурного отбора и, вероятно, для самих властей).

Сегодня, когда модели взаимного доверия вполне надежно утвердились в современных демократических государствах независимо от какой-либо общей религиозной веры, ощетинившаяся защита религий от разъедающих сомнений начинает выглядеть рудиментарной, подобно ископаемым остаткам ушедшей эпохи. Нам больше не нужен Бог-полицейский для создания климата, в котором мы можем давать обещания и вести на их основе человеческие дела, но Он продолжает жить в судебных клятвах — и в воображении многих людей, панически боящихся перспективы отказа от религии.

Однако награда на небесах — не единственная и уж точно не лучшая вдохновляющая тема в религиозной доктрине. На Бога, который наблюдает за вами, не обязательно смотреть как на составляющего списки Санту или оруэлловского Старшего Брата; его можно воспринимать как героя или «пример для подражания», как мы говорим сегодня, — как того, кому хочется подражать, а не кого нужно бояться. Если Бог справедлив, милосерден, всепрощающ, любящ и является самым прекрасным Существом, какое только можно вообразить, тогда любой, кто любит Бога, должен стремиться быть справедливым, милосердным, всепрощающим и любящим ради самого добра. Слияние этих двух совершенно разных взглядов на мотивирующую роль Бога в единое целое — еще одна жертва марлевых занавесок мягко сфокусированного благоговения, сквозь которые мы традиционно рассматриваем религию.

И все же могут существовать самые веские (свободно плавающие) причины для того, чтобы не вглядываться слишком пристально в эти тонкие различия между доктринами. Зачем сеять раздоры там, где в них нет необходимости? Не раскачивайте лодку. Общепризнано, что все религии обеспечивают социальную инфраструктуру для создания и поддержания нравственного сотрудничества. Возможно, их ценность как организаторов и усилителей добрых намерений намного перевешивает любой ущерб, наносимый предполагаемой несогласованностью, возникающей из-за противоречий между (некоторыми) их догматами. Возможно, со стороны было бы глупым перфекционизмом и проявлением моральной несостоятельности отвлекаться на мелкие догматические конфликты, когда предстоит проделать так много работы, чтобы сделать мир лучше.

Это убедительное утверждение, но оно имеет тот недостаток, что до некоторой степени подрывает само себя на публике, поскольку равносильно признанию: «пусть мы и хороши, но не идеальны, однако у нас есть дела поважнее, чем латать свой фундамент» — скромное признание, которое диссонирует с традиционными притязаниями на чистоту, перед которыми религиям так трудно устоять. Более того, любые подобные отступления от абсолютизма грозят подорвать главный психологический источник той самой организационной силы, о которой идет речь. Современные религиозные воины, возможно, слишком искушены, чтобы ожидать, что их Бог станет останавливать пули в воздухе по их велению, но их вера в абсолютную правоту своего дела вполне может быть важнейшим слагаемым того спокойствия, с которым действительно эффективные солдаты идут в бой. Как выразился Уильям Джеймс:

«Тот, кто не только произносит, но и чувствует: "Да исполнится воля Божья", — облачен в броню против любой слабости; и вся исторический сонм мучеников, миссионеров и религиозных реформаторов служит доказательством того душевного спокойствия в естественно волнующих или тягостных обстоятельствах, которое приносит самоотречение. [1902, с. 285]»

Такое героическое состояние духа плохо вяжется со светской скромностью, и хотя многие считают верным, что из религиозных фанатиков получаются самые надежные солдаты, мы вполне можем задаться вопросом: прав ли, в конечном счете, Джеймс, когда далее отмечает (цитируя «здравомыслящего австрийского офицера»): «Для армии куда лучше быть слишком дикой, слишком жестокой, слишком варварской, нежели обладать излишней сентиментальностью и человеческой разумностью» (с. 366)? Вот этически значимый вопрос, заслуживающий тщательного эмпирического исследования: способна ли светская армия, движимая в основном любовью к свободе или демократии, а не к Богу (или Аллаху), сохранять свою убедительность и, следовательно, эффективность при минимуме кровопролития в противостоянии с армией фанатиков? Пока мы не знаем ответа, мы рискуем под влиянием одного лишь страха скатиться к тому, чтобы прививать войскам варварство. Потребуется сочетание мужества и мудрого планирования — а возможно, и изрядная доля везения, — чтобы просто провести исследование, необходимое для поиска ответа. Но альтернатива еще мрачнее: увековечивание пагубной нисходящей спирали «праведных» войн, которые ведут заблуждающиеся молодые люди, посылаемые на сомнительные сражения лидерами, самими не верящими в те мифы, что поддерживают дух тех, кто рискует жизнью. Как говорит Великий инквизитор в «Братьях Карамазовых» Достоевского: «...за гробом обретут лишь смерть. Но мы сохраним секрет, и для их же счастья будем манить их наградой небесною и вечною».

Для фанатика существует и другое искушение, и оно, вероятно — кто знает? — служит более сильным мотиватором, чем перспектива небесной награды: лицензия на убийство (если адаптировать столь притягательную фантазию Яна Флеминга об официальном статусе Джеймса Бонда). Некоторые люди, судя по всему — кто знает? — просто кровожадны или ищут острых ощущений, и по мере того как наши нравы становятся все более цивилизованными и не приемлющими насилия, у таких людей появляется сильнейший стимул найти дело, которое обеспечит им «моральное» оправдание для их агрессивного авантюризма, будь то «освобождение» лабораторных животных (чье дальнейшее благополучие, похоже, не слишком заботит активистов), месть за Руби-Ридж путем взрыва в Оклахома-Сити, убийство врачей, делающих аборты, рассылка сибирской язвы «порочным» федеральным служащим, убийство ни в чем не повинного человека под прикрытием фетвы, принятие мученической смерти в джихаде или превращение в вооруженного до зубов «поселенца» на Западном берегу реки Иордан. Религия вполне может и не быть первопричиной этой опасной тяги; навеянное Голливудом желание вести полную приключений и потому «осмысленную» жизнь может играть куда большую роль в увеличении числа молодых людей, решающих строить свою жизнь в подобных категориях. Но религии, безусловно, служат самым неиссякаемым источником той «моральной уверенности» и тех «абсолютов», от которых зависит подобный фанатизм. И хотя люди, способные видеть оттенки серого, менее склонны находить оправдания для совершения преступлений самими собой, они же сегодня слишком часто склонны рассматривать искреннюю религиозную убежденность как существенно смягчающее обстоятельство при вынесении наказания. (Будем надеяться, что это быстро изменится, если привлечь к вопросу достаточное общественное внимание. Раньше мы считали пьяных в какой-то мере менее ответственными за свои поступки — в конце концов, они были слишком пьяны, чтобы соображать, что делают, — но теперь мы признаем их, а также наливавших им барменов, полностью ответственными. Нам нужно распространить понимание того, что религиозное опьянение тоже не может служить оправданием.)

2 Дает ли религия смысл вашей жизни?

Марионетка богов — фигура трагическая, марионетка, подвешенная на собственных хромосомах, — всего лишь гротескна. — Артур Кёстлер, «Лунатики»

О, Мактавиш мертв, а брат его и не знает;

Брат его мертв, а Мактавиш и не знает.

Оба мертвы и лежат в постели одной,

И ни один не знает, что мертв другой!

— Текст джиги «Ирландская прачка»

Согласно опросам, большинство людей в мире утверждают, что религия играет очень важную роль в их жизни. (См., например, сайт Исследовательского центра Пью: http://people-press.org/.) Многие из этих людей скажут, что без религии их жизнь была бы бессмысленной. Возникает искушение просто поверить им на слово, заявить, что в таком случае говорить больше не о чем, и на цыпочках удалиться. Кому захочется посягать на то, что придает их жизни смысл? Но если мы так поступим, то сознательно проигнорируем несколько серьезных вопросов. Может ли совершенно любая религия придавать жизни смысл таким образом, чтобы мы были обязаны чтить и уважать его? Как быть с людьми, попавшими в лапы лидеров культов или обманом лишившимися своих жизненных сбережений ради религиозных мошенников? Имеет ли их жизнь по-прежнему смысл, даже если конкретная «религия» является обманом?

В документальном фильме 1972 года «Марджо», посвященном фальшивому евангелисту Марджо Гортнеру, о котором говорилось в главе 6, мы видим, как бедняки опустошают свои кошельки и бумажники в корзину для пожертвований, их глаза блестят от слез радости, и они счастливы получить «спасение» от этого харизматичного мошенника. Вопрос, который не дает мне покоя с тех самых пор, как я впервые увидел этот фильм сразу после его выхода, звучит так: кто совершает более предосудительный поступок — Марджо Гортнер, который лжет этим людям, чтобы забрать их деньги, или создатели фильма, которые разоблачают эту ложь (при восторженном соучастии самого Гортнера), тем самым лишая этих славных людей того смысла, который они, как им думалось, обрели в жизни? Разве они не получали за свои деньги все сполна — и даже больше, — пока не появились кинематографисты? Взгляните на их жизнь (я выдумываю эти подробности, их нет в документальном фильме): Сэм бросил школу, заправляет машины на бензоколонке у перекрестка и надеется когда-нибудь купить мотоцикл; он болеет за «Даллас Ковбойс» и любит выпить пива перед телевизором во время матчей. Люсиль, так и не вышедшая замуж, руководит ночной сменой раскладчиков товаров на полках в местном супермаркете и живет в скромном доме, где провела всю жизнь, ухаживая за престарелой матерью; они вместе смотрят мыльные оперы. Никакие манящие перспективы и приключения не ждут в будущем ни Сэма, ни Люсиль, ни большинство других прихожан этой блаженной общины, но теперь они обрели прямую связь с Иисусом и спасены для вечности, став любимыми и полноправными членами общины рожденных свыше. Они начали жизнь с чистого листа в ходе невероятно драматичной церемонии и теперь смотрят на свои в остальном ничем не примечательные будни обновленными и окрыленными. Теперь их жизнь — это целая история, глава из «Величайшей из когда-либо рассказанных историй». Можете ли вы представить себе что-то иное, что они могли бы купить на те двадцатидолларовые купюры, которые опускают в корзину для пожертвований, и что имело бы для них хотя бы отдаленно сопоставимую ценность?

«Разумеется», — ответят нам. Они могли бы жертвовать деньги честной религии, которая действительно направляла бы их пожертвования на помощь тем, кто нуждается еще сильнее. Или они могли бы вступить в любую светскую организацию, которая нашла бы эффективное применение их свободному времени, энергии и деньгам для облегчения некоторых мировых бед. Возможно, главная причина, по которой во многих регионах Америки религия берет на себя основную тяжесть забот, заключается в том, что люди действительно хотят помогать другим, а светские организации не выдержали конкуренции с религией в борьбе за преданность простых людей. Это важно, но это простая часть ответа, которая оставляет нетронутой сложную: как нам быть с теми, кого, по нашему искреннему убеждению, нагло обманывают? Оставить ли их в плену утешительных иллюзий или раскрыть обман? В конце концов я пришел к предварительному выводу, что Марджо Гортнер и помогавшие ему кинематографисты оказали обществу большую услугу, несмотря на боль и унижение, которые фильм, без сомнения, причинил многим в сущности ни в чем не повинным людям. Впрочем, новые подробности или просто более глубокое осмысление уже известных фактов могут заставить меня изменить свое мнение.

Подобные дилеммы, конечно, слишком хорошо знакомы нам и в других контекстах. Нужно ли говорить милой старушке в доме престарелых, что ее сына только что посадили в тюрьму? Стоит ли рассказывать неуклюжему двенадцатилетнему мальчику, которого оставили в бейсбольной команде, о том, как родители дружно выкручивали руки тренеру, чтобы тот не исключал его из состава? Вопреки яростным разногласиям по другим моральным вопросам, здесь, похоже, намечается некое подобие консенсуса: разрушать чужие иллюзии, которые скрашивают жизнь, — жестоко и злонамеренно, если только эти иллюзии сами по себе не становятся причиной еще большего зла. Разногласия возникают по поводу того, в чем именно может заключаться это большее зло, — и это рушит всю логику рассуждений. Скрывать от людей правду ради их собственного блага часто бывает разумно, но достаточно одного человека, чтобы выдать тайну. А поскольку согласия относительно того, в каких случаях уместна деликатность, нет, результатом становятся отталкивающие миазмы лицемерия, лжи и отчаянных, но тщетных попыток отвлечь внимание.

Что, если бы Марджо Гортнер обманом заставил целую группу искренних евангелических проповедников делать за него грязную работу? Изменила бы их личная невиновность это уравнение и наполнила бы подлинным смыслом жизнь тех, чьи пожертвования они собирали и поощряли? Да и вообще, разве все евангелические проповедники не столь же фальшивы, как Марджо Гортнер? Мусульмане, безусловно, думают именно так, хотя обычно ведут себя слишком деликатно, чтобы заявлять об этом вслух. И католики считают, что иудеи столь же глубоко заблуждаются, и протестанты думают, что католики тратят время и силы на в корне ложную религию, и так далее. Все мусульмане? Все католики? Все протестанты? Все иудеи? Конечно, нет. В любой вере есть громкое меньшинство, которое высказывает это напрямую — как, например, католическая кинозвезда Мэл Гибсон, у которого Питер Бойер (2003) брал интервью для очерка в The New Yorker. Бойер спросил его, лишены ли протестанты вечного спасения.

— Вне Церкви нет спасения, — ответил Гибсон. — Я в это верю. — Он пояснил: — Скажем так. Моя жена — святая. Она гораздо лучше меня, честное слово. Она типа из епископальной церкви, Англиканской. Она молится, верит в Бога, знает Иисуса, верит во все это. И это просто несправедливо, если она не спасется, ведь она лучше меня. Но это суждение ex cathedra. И я его принимаю.

Подобные замечания ставят в крайне неловкое положение две группы католиков: тех, кто верит в это, но считает, что об этом лучше помалкивать, и тех, кто не верит в это вовсе — независимо от того, что изрекает «кафедра». А какая из этих групп католиков многочисленнее или влиятельнее? Это абсолютно неизвестно и на данный момент не поддается выяснению — еще одна часть этих отталкивающих миазм.

Точно так же неизвестно, сколько мусульман искренне верит, что все неверные, и особенно кафиры (вероотступники от ислама), заслуживают смерти — а ведь именно об этом, бесспорно, гласит Коран (5:44). Йоханнес Янсен (1997, с. 23) указывает, что в прежние времена иудаизм (см. Второзаконие 18:20) и христианство (см. Деяния 3:23) также рассматривали отступничество как преступление, караемое смертью, но среди авраамических религий ислам стоит особняком в своей неспособности убедительно отречься от этой варварской доктрины. В Коране напрямую не предписывается убивать вероотступников, но в хадисах (преданиях о жизни Пророка) это определенно делается. Большинство мусульман, смею предположить, искренни в своем утверждении, что предписание хадисов казнить вероотступников следует игнорировать, но, мягко говоря, обескураживает тот факт, что страх прослыть вероотступником, по всей видимости, служит мощным стимулом в исламском мире. Как пишет Янсен: «В Мекке или Каире не может быть никаких кришнаитов, последователей Бхагвана, саентологии, мормонизма или трансцендентальной медитации. В исламском мире любое религиозное обновление должно держаться подальше от всего, что подразумевает или предполагает вероотступничество» (с. 88–89). Так что гадать приходится не только нам, посторонним. Даже мусульмане «изнутри» на самом деле не знают, что думают другие мусульмане о вероотступничестве — они по большей части не готовы ставить на это свою жизнь, а ведь это самый надежный признак веры, как мы видели в главе 8.

Здесь перед нами предстает иная сторона гносеологической проблемы, с которой мы столкнулись в главе 8, посвященной вере в веру. Там мы обнаружили, что практически невозможно отличить тех, кто искренне верит, от тех, кто (всего лишь) верит в веру, поскольку рассматриваемые убеждения удобно изолированы от мира практических действий. Теперь мы видим, что одна из причин (будь она осознанной или нет) существования таких систематически маскируемых вероучений заключается в том, чтобы избежать — или хотя бы отложить — столкновение между противоречащими друг другу догматами, которое в противном случае вынудило бы верующих вести себя гораздо более нетерпимо, чем большинство людей сегодня готовы себе позволить. (Всегда полезно напоминать себе, что еще не так давно в самых «цивилизованных» уголках христианской Европы людей изгоняли, пытали и даже казнили за ересь и вероотступничество.)

Каково же на самом деле господствующее сегодня отношение среди тех, кто называет себя верующим, но при этом активно выступает за терпимость? Существуют три основных варианта, начиная от неискреннего, макиавеллиевского:

1. С точки зрения политической стратегии, время для откровенных заявлений о религиозном превосходстве еще не пришло, поэтому нам следует тянуть время и не будить лихо, в надежде, что за несколько веков иноверцев удастся мягко склонить к своей вере.

— через искренне терпимый, в духе Эйзенхауэра («Наше правительство не имеет смысла, если оно не основано на глубокой религиозной вере — и мне все равно, какая она»):

2. На самом деле неважно, какой именно религии вы присягаете на верность, лишь бы у вас была хоть какая-то религия.

— и вплоть до еще более мягкого мойнихеновского «благожелательного пренебрежения»:

3. Религия слишком дорога слишком многим, чтобы помышлять о том, чтобы от нее избавиться, даже если она не приносит никакой реальной пользы и представляет собой лишь пустое историческое наследие, которое мы можем себе позволить поддерживать, пока оно само собой тихо не угаснет когда-нибудь в далеком и необозримом будущем.

Бесполезно спрашивать людей, какой вариант они выбирают, поскольку обе крайности настолько недипломатичны, что можно заранее предсказать: большинство выберет ту или иную версию экуменической терпимости, верят они в нее или нет. (Это очень похоже на предсказуемое опровержение сэром Морисом Олдфилдом моей подрывной гипотезы о Киме Филби.)

Мы оказались в ловушке лицемерия, и очевидного выхода из нее нет. Не уподобляемся ли мы семьям, где взрослые изо всех сил делают вид, будто верят в Санта-Клауса ради детей, а дети притворяются, будто все еще верят в него, чтобы не портить взрослым праздник? Если бы наше нынешнее затруднительное положение было столь же безобидным и даже забавным! В мире взрослых и их религий люди гибнут и убивают, умеренные запуганы до молчания непримиримостью радикалов собственной веры, а многие боятся признаться в том, во что они верят на самом деле, из страха разбить сердце бабушке или обидеть соседей до такой степени, что их выживут из города, а то и чего похуже.

Если это и есть тот драгоценный смысл, который даруется нашей жизни благодаря приверженности той или иной религии, то это, на мой взгляд, не слишком выгодная сделка. Неужели это лучшее, на что мы способны? Разве не трагично, что столь многие люди по всему миру оказываются против своей воли вовлечены в заговор молчания — либо потому, что втайне считают, будто большая часть населения Земли впустую растрачивает свои жизни на заблуждения (но они слишком мягкосердечны — или лукавы, — чтобы сказать об этом прямо), либо потому, что втайне считают таким же заблуждением собственную традицию (но боятся за свою безопасность, если признаются в этом)?

Какие есть альтернативы? Есть умеренные, которые чтут традицию, в которой они выросли, просто потому, что это их традиция, и готовы осторожно выступать в защиту её деталей просто потому, что на рынке идей кто-то должен заступаться за каждую традицию, пока мы не сумеем отделить хорошее от лучшего и выбрать самое лучшее из того, что сможем найти, с учётом всех обстоятельств. Это похоже на преданность спортивной команде, и такое отношение тоже может придать жизни смысл — если не относиться к нему слишком серьёзно. Я болельщик «Ред Сокс» просто потому, что вырос в окрестностях Бостона и сохранил счастливые воспоминания о Теде Уильямсе, Джимми Пирсолле, Джеки Дженсене, Карле Ястржемском, Уэйде Боггсе, Луисе Тианте и Падже Фиске, помимо прочих. Моя преданность «Ред Сокс» исполнена энтузиазма, но при этом весело произвольна и лишена иллюзий. «Ред Сокс» — моя команда не потому, что они на самом деле Лучшие; они «Лучшие» (в моих глазах) потому, что они моя команда. Я купаюсь в лучах славы их победы в 2004 году (которая, разумеется, стала Самой потрясающей и вдохновляющей сагой об отыгрыше за всю историю), и если бы команда когда-нибудь опозорилась, я бы почувствовал себя не просто глубоко огорчённым, но и лично пристыженным — словно я имел к этому какое-то отношение. И, конечно же, я действительно имею к этому отношение: мой крошечный личный вклад в океан местного энтузиазма и гордости действительно поддерживает боевой дух игроков (как они сами всегда утверждают).

Это разновидность любви, но не та неистовая любовь, которая толкает людей на ложь, пытки и убийства. Те, кто испытывает чувство вины, помышляя о «предательстве» любимой традиции из-за признания своего неодобрения некоторых её элементов, должны задуматься о том, что сама традиция, которой они так верны — «вечная» традиция, с которой их познакомили в юности, — на самом деле является эволюционировавшим продуктом множества корректировок, твёрдо, но деликатно внесённых прежними почитателями этой же традиции.

3 Что можно сказать о священных ценностях?

Мы здесь, на Земле, чтобы делать добро другим. Для чего здесь другие — я не знаю. — У. Х. Оден

Вот уже много лет на нас с вами шикают, как на детей, и твердят, будто для сложных проблем, превосходящих наше понимание, не существует простых ответов. Что ж, правда в том, что простые ответы есть. Просто они не даются легко.

— Рональд Рейган, инаугурационная речь на посту губернатора Калифорнии, январь 1977 года

Если нашему трайбализму когда-либо суждено уступить место более широкой моральной идентичности, наши религиозные верования больше не должны укрываться от волн подлинного исследования и подлинной критики. Пора осознать, что выдавать за знание то, что является лишь благочестивой надеждой, — это разновидность зла. Везде, где убеждённость растёт обратно пропорционально её обоснованности, мы теряем саму основу человеческого сотрудничества. — Сэм Харрис, «Конец веры»

Чтобы принять такую умеренную позицию, однако, придётся ослабить хватку на абсолютах, которые, по-видимому, и составляют одну из главных притягательных сторон многих религиозных вероучений. Быть нравственным непросто, и в наши дни это, кажется, становится всё труднее и труднее. Раньше большинство мировых бед — болезни, голод, войны — были совершенно неподвластны возможностям обычных людей как-то их облегчить. Они ничего не могли с этим поделать, а поскольку принцип «„должен“ подразумевает „можешь“» освобождал их от ответственности, люди могли со спокойной совестью игнорировать катастрофы на другого конце земного шара — если вообще знали о них, — поскольку были бессильны хоть как-то их предотвратить. Жизнь по нескольким простым, применимым на местном уровне правилам могла более или менее гарантировать, что человек проживёт настолько достойную жизнь, насколько это было возможно в то время. Но не теперь.

Благодаря технологиям возможности того, что почти каждый может сделать, возросли в тысячу раз, а наше нравственное понимание того, что мы должны делать, не успевает за этим процессом (Деннет, 1986, 1988). Вы можете родить ребенка из пробирки или принять таблетку экстренной контрацепции, чтобы не забеременеть; вы можете удовлетворять свои сексуальные потребности в уединении своей комнаты, скачивая порнографию из интернета, и вы можете бесплатно копировать любимую музыку вместо того, чтобы покупать её; вы можете держать деньги на секретных офшорных банковских счетах и покупать акции табачных компаний, эксплуатирующих нищие страны третьего мира; и вы можете устанавливать минные поля, тайно перевозить ядерное оружие в чемоданах, производить нервно-паралитический газ и сбрасывать «умные бомбы» с высочайшей точностью. А ещё вы можете настроить автоматический перевод ста долларов в месяц со своего банковского счета, чтобы дать образование десяти девочкам в исламской стране, которые иначе никогда не научились бы читать и писать, или чтобы помочь сотне голодающих людей, или обеспечить медицинскую помощь больным СПИДом в Африке. Вы можете использовать интернет для организации гражданского мониторинга экологических угроз или для проверки честности и эффективности работы государственных чиновников — или для слежки за соседями. Так что же мы должны делать?

Перед лицом этих поистине неразрешимых вопросов вполне разумно искать краткий свод простых ответов. Г. Л. Менкен цинично заметил: «Для каждой сложной проблемы существует простой ответ… и он неверен». Но, возможно, он ошибался! Возможно, одно Золотое правило, Десять заповедей или какой-то иной краткий перечень абсолютно непреложных «надо» и «нельзя» прекрасно разрешают все затруднения, стоит лишь понять, как их применять. Никто, однако, не станет отрицать, что далеко не очевидно, как именно следует интерпретировать любое из излюбленных правил или принципов, чтобы они подходили ко всем нашим дилеммам. Как указывает Скотт Атран, на заповедь «Не убий» ссылаются как религиозные противники смертной казни, так и её религиозные сторонники (2002, с. 253). Принцип священности человеческой жизни звучит бодряще ясно и абсолютно: каждая человеческая жизнь одинаково священна, одинаково неприкосновенна; как и в случае с королем в шахматах, ей невозможно назначить цену — кроме «бесконечности», поскольку потерять её означает потерять всё. Но на самом деле мы все знаем, что жизнь не похожа и не может быть похожа на шахматы. Одновременно идет множество мешающих друг другу «игр». Что нам делать, когда на кону стоит более одной человеческой жизни? Если каждая жизнь бесконечно ценна и ни одна не ценнее другой, как нам, к примеру, распределять те немногие почки для трансплантации, которые имеются в наличии? Современные технологии лишь обостряют эти проблемы, которые сами по себе уходят корнями в древность. Соломон сталкивался с трудным выбором, демонстрируя выдающуюся мудрость, а каждой матери, у которой когда-либо не хватало еды для собственных детей (не говоря уже о соседских), приходилось сталкиваться с непрактичностью применения принципа священности человеческой жизни.

Наверняка почти каждый человек сталкивался с моральной дилеммой и втайне желал: «Если бы только кто-то — кто-то, кому я доверяю, — мог просто сказать мне, что делать!» Но не было бы это этически неискренним? Разве мы не несем ответственности за принятие наших собственных нравственных решений? Да, но достоинства моральных рассуждений в духе «сделай сам» имеют свои пределы, и если вы после добросовестного размышления решите, что ваше моральное решение состоит в том, чтобы делегировать дальнейшие моральные решения в своей жизни доверенному эксперту, то вы действительно приняли собственное моральное решение. Вы решили воспользоваться разделением труда, которое делает возможным цивилизация, и прибегнуть к помощи опытных специалистов.

Мы приветствуем мудрость такого подхода во всех других важных областях принятия решений (не пытайтесь быть самому себе врачом; у адвоката, который защищает самого себя в суде, клиент — дурак, и так далее). Даже в случае политических решений, например, за кого голосовать, политику делегирования можно защитить. Когда мы с женой ходим на городское собрание, я знаю, что она изучила проблемы, стоящие перед нашим городом, гораздо усерднее, чем я, поэтому я регулярно следую её примеру, голосуя так, как она мне велит, даже если не вполне уверен почему. У меня есть масса доказательств в пользу моей убеждённости в том, что, если бы мы потратили время и силы на то, чтобы во всем досконально разобраться, она убедила бы меня, что с учётом всех обстоятельств её мнение было верным. Является ли это неисполнением моих гражданских обязанностей? Я так не думаю, но это действительно зависит от того, есть ли у меня веские основания доверять её суждению. Одной любви недостаточно. Вот почему те, кто питает безоговорочную веру в правильность нравственных учений своей религии, представляют собой проблему: если они сами добросовестно и самостоятельно не обдумали, достойны ли их пасторы, священники, раввины или имамы этой делегированной им власти над их собственными жизнями, то на самом деле они занимают лично безнравственную позицию.

Пожалуй, это самый шокирующий вывод моего исследования, и я не отступаю перед ним, хотя он может оскорбить многих из тех, кто считает себя глубоко нравственными людьми. Обычно считается в высшей степени достойным подражания принимать нравственные учения собственной религии безоговорочно, поскольку — проще говоря — это слово Божье (в интерпретации, разумеется, тех специалистов, которым делегировали власть). Я же, напротив, утверждаю, что любой, кто заявляет, будто то или иное нравственное убеждение не подлежит обсуждению, спорам или пересмотру просто потому, что это слово Божье, или потому, что так написано в Библии, или потому, что «так верят все мусульмане [индуисты, сикхи…], а я мусульманин [индуист, сикх…]», должен рассматриваться как человек, делающий невозможным для всех остальных серьезно относиться к его взглядам. Он исключает себя из нравственного диалога, невольно признавая, что его собственные взгляды не являются результатом добросовестных размышлений и не заслуживают дальнейшего внимания.

Аргумент в пользу этого прост. Предположим, у меня есть друг Фред, который (по моему тщательно взвешенному мнению) всегда прав. Если я скажу вам, что выступаю против исследований стволовых клеток, потому что «мой друг Фред говорит, что это неправильно, и точка», вы просто посмотрите на меня так, будто я вообще упускаю суть дискуссии. Смысл обсуждения как раз в рассмотрении доводов, а я не привёл вам довода, признания которого мог бы добросовестно от вас ожидать. Предположим, вы считаете, что исследования стволовых клеток — это неправильно, потому что так вам сказал Бог. Даже если вы правы — то есть даже если Бог действительно существует и лично сказал вам, что исследования стволовых клеток — это неправильно, — вы не можете разумно ожидать, что другие, не разделяющие вашу веру или ваш опыт, примут это в качестве довода. Занимая такую позицию, вы ведёте себя неразумно. Тот факт, что ваша вера настолько сильна, что вы не можете поступать иначе, лишь показывает (если вы действительно не можете), что вы неспособны к нравственному убеждению, что вы своего рода робот-раб мема, который вы не в состоянии оценить. И если вы ответите, что можете, но не желаете рассматривать доводы за и против вашего убеждения (поскольку это слово Божье, и было бы кощунством даже допускать возможность ошибки), вы открыто признаёте свой сознательный отказ соблюдать минимальные условия рационального обсуждения. В любом случае заявления о ваших глубоких убеждениях — это неуместное позёрство, они часть проблемы, а не часть решения, и нам, остальным, придётся просто как-то действовать в обход вас, насколько это возможно.

Заметьте, что эта позиция не содержит в себе неуважения и никак не предрешает вопрос о том, действительно ли Бог говорил с вами. Если Бог говорил с вами, то часть вашей задачи состоит в том, чтобы убедить других, с кем Бог (пока) не говорил, что именно в это мы и должны верить. Если вы отказываетесь или неспособны это сделать, вы на самом деле подводите своего Бога, пусть и под видом демонстрации своей беспомощной любви. Вы можете выйти из дискуссии, если вам так необходимо, — это ваше право, — но тогда не ждите, что мы придадим вашему мнению какой-то особый вес, который мы не можем обнаружить иными путями, и не вините нас, если до нас «не доходит».

Многие глубоко религиозные люди всегда стремились защищать свои убеждения перед лицом разумного обсуждения и убеждения. У них вообще не возникнет трудностей с этими замечаниями — разве что им придётся принять дипломатическое решение о том, стоит ли присоединиться ко мне в попытках убедить их менее разумных единоверцев, что своей непримиримостью они только вредят собственной религии. И здесь кроется одна из самых трудноразрешимых нравственных проблем, стоящих перед современным миром. В любой религии — за вычетом ничтожной горстки по-настоящему токсичных культов — есть здоровая доля людей с экуменическим складом ума, которые готовы идти навстречу людям других верований (или вообще неверующим) и на рациональной основе рассматривать стоящие перед миром нравственные дилеммы. В июле 2004 года в Барселоне прошёл четвёртый Парламент религий мира,³ который объединил тысячи людей самых разных вероисповеданий на неделю семинаров, симпозиумов, пленарных заседаний, выступлений и богослужений, причём каждого призвали следовать одним и тем же принципам:

слушать и быть услышанными, чтобы каждый говорящий мог быть услышан

говорить и выслушивать обращения к себе в уважительной манере

развивать или углублять взаимопонимание

знакомиться с точкой зрения других людей и размышлять о собственных взглядах,

и

обретать новое понимание. [«Пути к миру», программа Парламента]

Пестрые стайки священников и гуру в самых разных облачениях, монахинь и монахов, хоров и танцоров, держащихся за руки и уважительно слушающих друг друга, — всё это было очень трогательно, однако эти благонамеренные и деятельные люди удивительно неэффективны, когда дело доходит до противостояния более радикальным представителям их собственных вероучений. Во многих случаях они — и вполне оправданно — до смерти их боятся. Умеренные мусульмане до сих пор оказались совершенно неспособны переломить ход исламского общественного мнения против ваххабитов и других экстремистов, но умеренные христиане, иудеи и индуисты столь же беспомощны в противодействии возмутительным требованиям и действиям своих собственных радикальных элементов.

Разумным приверженцам всех вероисповеданий пора найти в себе мужество и стойкость, чтобы сломать традицию, превозносящую беспомощную любовь к Богу — в любой традиции. Это вовсе не заслуживает почтения, этому даже нет оправдания. Это постыдно. И постыднее всего ведут себя священники, раввины, имамы и прочие знатоки, которые на искренние просьбы своей паствы о нравственном руководстве отвечают тем, что скрывают собственную неспособность обосновать свои взгляды на сложные вопросы, прячась за неким «непогрешимым» (читай: «стоящим выше всякой критики») толкованием священных текстов. Одно дело, когда благонамеренный мирянин, глубоко преданный религиозной традиции, делегирует полномочия своим духовным лидерам, но совсем другое — когда эти лидеры делают вид, будто обнаруживают (благодаря своим экспертным знаниям) правильные ответы в своей традиции в ходе процесса, который приходится принимать исключительно на веру и который закрыт даже для самой благонамеренной критики.

Как и прежде, мы должны признать вполне возможным, что это уклончивое, уходящее от ответов обоснование существует совершенно «свободно плавающим» образом. Иными словами, люди, безусловно, могут совершенно искренне верить, будто любовь к Богу освобождает их от обязанности подыскивать разумные доводы в пользу этих труднопостижимых повелений их возлюбленного Господа. Нам нет нужды обвинять их в неискренности или лукавстве, однако уважение к чьему-то простодушию не обязывает нас уважать его веру. Вот что нам следует сказать такому человеку: есть только один способ отнестись с уважением к сути любого якобы данного Богом нравственного предписания — добросовестно рассмотреть его при полном свете разума, используя все имеющиеся в нашем распоряжении доказательства. Ни один Бог, которому угодны проявления нерассуждающей любви, не был бы достоин поклонения.

Вот вам загадка: чем ваша религия похожа на плавательный бассейн? И вот ответ: в праве она относится к категории, известной как «притягательная опасность». Доктрина притягательной опасности — это юридический принцип, согласно которому лица, содержащие на своей территории потенциально опасный объект, способный привлечь детей, обязаны разместить предупреждение или принять более решительные меры для защиты детей от угроз, исходящих от этого соблазна. Это исключение из общего правила, гласящего, что собственники имущества не обязаны как-то по-особенному заботиться о безопасности нарушителей границ владения. Самый известный пример — неогороженные бассейны, однако старые холодильники с неснятыми дверцами, промышленное оборудование, штабели строительных материалов или любые другие объекты, на которые так и хочется взобраться и которые могут стать непреодолимым соблазном для маленьких детей, также признаются притягательными опасностями. Собственники несут ответственность за вред, причиненный в результате того, что на их территории находилось нечто, способное завлечь невинных людей в опасную ситуацию.

Те, кто поддерживает существование религий и делает шаги к тому, чтобы сделать их более привлекательными, должны нести аналогичную ответственность за вред, причиняемый некоторыми из тех, кого они привлекают и кого они наделяют покровом респектабельности. Защитники религии спешат указать на то, что террористы обычно преследуют политические, а не религиозные цели, что вполне может быть правдой во многих, большинстве или даже во всех случаях, однако этим дело не исчерпывается. Политическая повестка воинствующих фанатиков часто побуждает их принимать религиозное обличье и использовать организационную инфраструктуру и традиции беспрекословного подчинения любой религии, которая окажется под рукой. И действительно, эти фанатики редко, если вообще когда-либо, вдохновляются или руководствуются глубочайшими и лучшими догматами этих религиозных традиций. Ну и что с того? Терроризм «Аль-Каиды» и ХАМАС — это по-прежнему ответственность ислама, взрывы клиник, где делают аборты, — это по-прежнему ответственность христианства, а смертоносная деятельность индуистских экстремистов — это по-прежнему ответственность индуизма.

Как утверждает Сэм Харрис в своей смелой книге «Конец веры» (2004), в достойных похвалы усилиях умеренных верующих и экуменистов всех конфессий кроется жестокая «уловка-22»: своими добрыми делами они создают покровительственную окраску для своих фанатичных единоверцев, которые втайне осуждают их широту взглядов и готовность к переменам, но при этом пользуются плодами хорошего пиара, который им это приносит. Короче говоря, умеренные во всех религиях используются фанатиками, и они должны не просто возмущаться этим, но и предпринять любые возможные шаги, чтобы положить этому конец внутри собственной традиции. Пожалуй, больше никто не способен это сделать — отрезвляющая мысль:

Если когда-либо и удастся достичь прочного мира между исламом и Западом, ислам должен претерпеть радикальную трансформацию. Чтобы эта трансформация была приемлемой для мусульман, должно казаться, что она исходит от них самих. Вряд ли будет большим преувеличением сказать, что судьба цивилизации во многом находится в руках «умеренных» мусульман. [Харрис, 2004, с. 154]

Мы должны возложить на этих умеренных мусульман ответственность за реформирование их собственной религии — но это означает, что мы должны в равной степени возложить на умеренных христиан, иудеев и прочих ответственность за все крайности в их собственных традициях. И, как отметил Джордж Лакофф, нам нужно доказать этим исламским лидерам, что мы слышим их нравственные голоса, а не только свой собственный:

Мы зависим от доброй воли и мужества умеренных исламских лидеров. Чтобы завоевать их, мы должны проявить собственную добрую волю, всерьез занявшись изменением тех социальных и политических условий, которые ведут к отчаянию. [2004, с. 61]

Как все мы можем помешать тому, чтобы покров религиозной респектабельности использовался для укрывательства безумных крайностей? Частью решения было бы сделать так, чтобы религия в целом воспринималась в меньшей степени как «священная корова» и в большей — как «достойная альтернатива». Этому курсу, пусть и несколько безуспешно, следуют некоторые из нас, Брайтов, — атеистов, агностиков, вольнодумцев, светских гуманистов и других людей, освободившихся от сугубо религиозных привязанностей. Мы, Брайты, прекрасно понимаем, сколько добра приносят религии, но предпочитаем направлять свою благотворительность и добрые дела через светские организации именно потому, что не хотим быть причастными к созданию доброго имени для религии! Так мы сохраняем свои руки чистыми, но этого недостаточно — точно так же, как для умеренных христиан недостаточно просто не давать денег антисемитским организациям внутри христианства, а для умеренных иудеев — ограничивать свою благотворительность организациями, работающими над обеспечением мирного сосуществования палестинцев и израильтян. Это лишь начало, но впереди еще много работы, и это неприятная и даже опасная работа по десакрализации крайностей в каждой традиции изнутри. Любой верующий человек, который активно и публично не участвует в этих усилиях, уклоняется от своего долга — и тот факт, что вы не принадлежите к совершающей насилие общине или конфессии, вас не оправдывает: именно христианство, ислам, иудаизм и индуизм (к примеру) являются притягательными опасностями, а не только их отпочковавшиеся секты.

Любой пагубный культ, использующий христианские образы или тексты в качестве покровительственной окраски, должен, к примеру, лежать тяжким грузом на совести всех, кто называет себя христианами. До тех пор, пока священники, раввины, имамы и их паства прямо не осудят поименно опасных людей и общины в своих рядах, все они остаются соучастниками. Я знаю многих христиан, которые в душе содрогаются от многих слов и дел, творимых «во имя Иисуса», но выражения тревоги в кругу близких друзей недостаточно. В «Опасной идее Дарвина» я писал о мужественных мусульманах, которые осмелились публично выступить против чудовищного фарса — смертного приговора в виде фетвы, вынесенной Салману Рушди, автору «Сатанинских стихов», за его ересь, и призывал: «Давайте же разделим эту опасность, взявшись с ними за руки» (с. 517, прим.). Но вот в чем заключается поистине удручающая «уловка-22»: если мы, немусульмане, протянем им руку, мы тем самым заклеймим их как «марионеток врагов ислама» в глазах многих мусульман. Только люди внутри самого религиозного сообщества могут эффективно начать разрушать эту глубоко аморальную установку, а мультикультуралисты, призывающие нас проявлять к ним снисходительность, лишь усугубляют проблему.

4 Благослови мою душу: духовность и эгоизм

Побеждает тот, у кого к моменту смерти окажется больше всего игрушек.

— Известный материалистический лозунг

Да, у нас есть душа, но она состоит из множества крошечных роботов.

— Мой материалистический лозунг⁴

Обратите внимание на два совершенно разных значения слова «материалистический». В наиболее распространенном обыденном смысле оно относится к человеку, которого волнуют лишь «материальные» блага, богатство и все сопутствующие ему атрибуты. В научном же или философском смысле оно относится к теории, которая стремится объяснить все явления без обращения к чему-либо нематериальному — например, к картезианской душе, «эктоплазме» или Богу. Стандартным отрицанием материалистического в научном понимании является дуалистическое, утверждающее, что существуют два совершенно разных типа субстанции: материя и... то, из чего якобы состоит разум. Кажущийся мостик, связывающий эти два значения, вполне очевиден: если вы не верите, что у вас есть бессмертная душа, то вы не верите и в то, что получите награду на небесах, а значит... с тем же успехом можно стремиться урвать все, что только возможно, в этом материальном мире. Если спросить людей, какое понятие служит отрицанием материалистического в обыденном смысле, они вполне могут сойтись на слове «духовный».

В ходе работы над этой книгой я столкнулся с одним мнением, которое в той или иной форме высказывали люди самых разных религиозных убеждений: у «человека» есть «глубокая потребность» в «духовности» — потребность, которую одни удовлетворяют с помощью традиционных организованных религий, другие — через культы, движения или увлечения в духе Нью-Эйдж, а третьи — посвящая себя искусству, музыке, гончарному делу, экологическому активизму или футболу! В этой восхитительно многогранной тяге к «духовности» меня больше всего поражает то, что люди искренне верят, будто понимают, о чем говорят, хотя никто — а возможно, именно поэтому — не утруждает себя объяснением, что конкретно имеется в виду. Полагаю, это должно быть само собой разумеющимся. Но это вовсе не так. Когда я просил людей пояснить свои слова, они обычно увиливали от ответа, ссылаясь на знаменитую фразу Луи Армстронга, которую тот бросил в ответ на вопрос, что такое джаз: «Если вам нужно спрашивать, то вам этого никогда не понять». Так дело не пойдет. Чтобы убедиться, насколько трудно сформулировать, что такое духовность, попробуйте улучшить следующую пародию, составленную по итогам множества безрезультатных бесед: «Духовность — это, ну, знаете, типа, как бы внимание к своей душе или глубокие мысли, которые тебя реально трогают, а не просто размышления о том, у кого одежда лучше, не купить ли новую тачку, что там на ужин и всё в таком духе. Духовность — это когда тебе действительно не всё равно, а не когда ты просто, ну, понимаете, материалистичен». С этим распространенным и неосмысленным представлением о духовности соседствует и стереотип об атеисте: у атеистов нет «ценностей»; они эгоистичны, поверхностны, самоуверенны и черствы. Они думают, что все знают, но при этом совершенно лишены духовного начала. (Ведь нельзя по-настоящему быть хорошим человеком, не ведя духовную жизнь.)

Теперь я попробую вложить в их уста более точные слова. То, что осознали эти люди, — один из главных секретов жизни: отпустите свое «я». Если вы сможете подходить к сложностям этого мира, ко всем его триумфам и ужасам, со смиренным любопытством, признавая, что, как бы глубоко вы ни заглянули, вы лишь скользнули по поверхности, вы откроете для себя миры внутри миров, красоты, о которых прежде и не помышляли, а ваши собственные повседневные заботы сожмутся до надлежащих размеров и покажутся не столь уж важными в масштабе мироздания. Сохранять это благоговейное видение мира под рукой, справляясь с требованиями повседневной жизни, — задача не из легких, но она определенно стоит затраченных усилий, ведь если вы сможете оставаться сосредоточенным и вовлеченным, вам будет легче делать трудный выбор, нужные слова сами придут в нужный момент, и вы действительно станете лучше. В этом, на мой взгляд, и заключается секрет духовности, и он не имеет ничего общего ни с верой в бессмертную душу, ни с чем-либо сверхъестественным.

Психолог Николас Хамфри подробно исследовал связь между верой в «паранормальные силы» и обыденным чувством морали. Он отмечает, что почти все истории о паранормальном — об экстрасенсорном восприятии, ясновидении и общении с умершими друзьями и родственниками на спиритических сеансах — несут в себе «некую ауру благочестия: налет святости, некое ощущение в духе «не прикасайся ко мне»» (1995, с. 186). И хотя отчасти это может быть связано с тем, что подобные истории зачастую затрагивают самые эмоционально чувствительные сферы человеческой жизни, у него есть и другое объяснение:

…он берет начало в том, что, пожалуй, можно назвать одним из самых поразительных обманов на доверии, которые устроила нам наша культура. Она убедила людей, будто существует глубокая связь между верой в возможность паранормальных сил и тем, чтобы быть любезным, честным, порядочным и заслуживающим доверия членом общества…

Он ловко формулирует это витающее в воздухе обоснование:

Получили ли люди явное религиозное воспитание или нет, все они сталкивались с идеей о том, что некая сверхъестественная фигура родителя наблюдает за ними и заботится о них. Отсюда легко может следовать, что присущее людям чувство справедливости и приличия убеждает их: если такая фигура действительно существует, то не верить в нее было бы верхом неблагодарности — а столь неблагодарными могут быть только скверные дети. Но если неверующие в массе своей скверные, вполне естественно (хотя едва ли логично) предположить, что верующие в массе своей хорошие. Таким образом, верит человек в этого сверхъестественного родителя или нет, само по себе становится мерой его нравственной добродетели… Абсурдным, но весьма широко признанным результатом этого стало то, что любая история о паранормальном, которую мы слышим, автоматически считается достойной внимания и уважения. [с. 186–187]

Я смирился с тем, что это отождествление нравственного добра с «духовностью», а нравственного зла с «материализмом» — просто досадный факт жизни, настолько глубоко укоренившийся в нашей современной понятийной системе, что он подобен встречному ветру, против которого материалистической науке приходится пробиваться с трудом. Мы, материалисты, — плохие парни, а те, кто верит во что-то сверхъестественное, какой бы нелепой и наивной ни была эта конкретная вера, имеют как минимум одно преимущество: они «на стороне ангелов».

Эта знакомая фраза родилась, к слову, в Оксфордском союзе — дискуссионном обществе Оксфордского университета — в речи Бенджамина Дизраэли в 1864 году в ответ на вызов дарвинизма: «Какой вопрос ставится ныне перед обществом с поразительной и развязной уверенностью? Этот вопрос таков: человек — обезьяна или ангел? Милорд, я на стороне ангелов». Ложное отождествление добродетели с отрицанием научного материализма имеет долгую историю, но это именно ошибка.⁵ Нет абсолютно никаких причин, по которым неверие в нематериальность или бессмертие души должно делать человека менее заботливым, менее нравственным или менее преданным делу благополучия всех людей на Земле, чем того, кто верит в «дух». Но разве такого материалиста не будет волновать исключительно материальное благополучие людей? Если под этим понимать только их жилье, автомобиль, еду, их «физическое» здоровье в противовес «психическому» — то нет. В конце концов, последовательный научный материалист убежден, что психическое здоровье — или, если хотите, духовное здоровье — столь же физично, столь же материально, как и здоровье «физическое». Последовательный научный материалист может быть столь же озабочен тем, достаточно ли в мире справедливости, любви, радости, красоты, политической свободы и, да, даже свободы вероисповедания, как и тем, достаточно ли, например, еды и одежды, поскольку все это материальные блага, пусть некоторые из них и важнее других. (Но, ради всего святого, давайте постараемся как можно скорее обеспечить едой и одеждой всех нуждающихся, ведь без них справедливость, искусство, музыка, гражданские права и все прочее превращаются в какое-то издевательство.)

Это должно устранить понятную логическую путаницу. Но нужно исправить и фактическое заблуждение: множество «глубоко духовных» людей — и это всем известно — жестоки, высокомерны, эгоистичны и совершенно равнодушны к моральным проблемам мира. Действительно, один из поистине тошнотворных побочных эффектов распространенного смешения нравственной добродетели с «духовностью» заключается в том, что оно позволяет бесчисленному количеству людей отлынивать от самопожертвования и добрых дел, прячась за своей невыразимо священной (и непроницаемой) маской благочестия и моральной глубины. И дело не только в лицемерах, хотя их всегда предостаточно. Есть много людей, которые вполне невинно и искренне верят, что если они ревностно пекутся о своих личных «духовных» потребностях, то этого достаточно для ведения нравственной жизни. Я знаю многих активистов, как религиозных, так и светских, которые согласны со мной: эти люди заблуждаются. Сардоническая колкость Одена может пошатнуть нашу веру в очевидность императива помощи другим, но она уж точно никак не доказывает, что забота исключительно о собственной «душе» — это что-либо иное, кроме эгоизма. Посмотрите, например, на монахов-созерцателей, в основном в христианской и буддийской традициях, которые, в отличие от трудящихся в школах и больницах монахинь, посвящают большую часть своего времени бодрствования очищению собственных душ, а остальное — поддержанию того созерцательного образа жизни, к которому они привыкли. В чем же именно они превосходят в моральном отношении людей, которые посвящают жизнь пополнению коллекций марок или оттачиванию удара в гольфе? Мне кажется, лучшее, что можно о них сказать, — это то, что им удается не доставлять неприятностей, а это уже немало.

У меня нет иллюзий относительно того, как трудно будет разрушить укоренившуюся веками презумпцию, которая стремится слить воедино «дух» и «добродетель». Раз «командный дух» — это очевидно хорошо, то как отрицание «духа» может быть чем-то иным, кроме плохого? Даже глубоко в окопах когнитивной нейробиологии я нахожу раздражающие отголоски и тени этого предрассудка: мы, «трезвомыслящие» материалисты, вечно вынуждены обороняться от ныне практически вымершего вида «мягкосердечных» дуалистов, которые (по крайней мере, в глазах обывателей) как будто стоят на более высокой моральной ступени просто потому, что все еще верят в нематериальность души. Это нелегкая борьба, но, возможно, дела у нас пойдут лучше, когда она будет вестись при ясном свете дня.

Но как быть с той жаждой духовности, которую многие из моих собеседников считают главной движущей силой религиозной приверженности? Хорошая новость в том, что люди действительно хотят быть хорошими. И верующие, и Брайты одинаково осуждают грубый материализм (в бытовом смысле) массовой культуры и жаждут не просто наслаждаться красотой искренней любви, но и нести эту радость другим. Возможно, в прошлом для большинства людей действительно единственный доступный путь к обретению этой полноты жизни лежал через веру в сверхъестественное, а точнее, через приверженность конкретной институциональной версии сверхъестественного, но сегодня мы видим, что перед нами открыто множество альтернативных магистралей и тропинок, заслуживающих внимания.

Глава 10 Широко распространенное мнение о том, что религия является оплотом морали, в лучшем случае проблематично. Представление о том, что хорошими людьми движет надежда на небесную награду, унизительно и избыточно; идея о том, что религия в своих лучших проявлениях придает жизни смысл, подрывается ловушкой лицемерия, в которую мы попали; мысль о том, что религиозный авторитет служит фундаментом для наших моральных суждений, бесполезна в рамках подлинного экуменического поиска; а предполагаемая связь между духовностью и нравственной добродетелью является иллюзией.

Глава 11 Исследования, описанные в этой книге, — лишь начало. Необходимы дальнейшие изыскания как в области эволюционной истории религии, так и в отношении ее современных феноменов, какими они предстают перед различными научными дисциплинами. Наиболее насущные вопросы касаются того, как нам справляться с крайностями религиозного воспитания и вербовкой террористов, но их можно осмыслить только на фоне более широких теорий религиозных убеждений и практик. Нам необходимо защитить наше демократическое общество — исходную базу для этих исследований — от подрывной деятельности тех, кто хотел бы использовать демократию как лестницу к теократии, чтобы затем отбросить ее, и нам нужно распространять знание, являющееся плодом свободного поиска.