1 Дорога, вымощенная благими намерениями

И вот здесь кроется загвоздка. Каяться нужно только плохому человеку; но лишь хороший человек способен покаяться в полной мере. Чем вы хуже, тем сильнее вы в этом нуждаетесь и тем меньше вы на это способны. Единственный, кто мог бы сделать это в совершенстве, — это совершенный человек, но ему-то как раз это и не нужно.

— К. С. Льюис, «Просто христианство»

Любая система управления — будь то нервная система животного, растительная система роста и самовосстановления или же созданное инженерами устройство вроде автопилота самолета — предназначена для защиты чего-то. И это «что-то» обязательно должно включать её саму! (Если она «погибнет» преждевременно, то провалит свою миссию, в чем бы та ни заключалась). Однако этот «собственный интерес», определяющий оценочный аппарат любой системы управления, может расщепляться, когда система становится рефлексивной. Наша человеческая способность к рефлексии открывает богатейшее поле возможностей для пересмотра собственных целей, включая самые масштабные из них. Когда вы получаете возможность размышлять о плюсах и минусах присоединения к уже существующей коалиции в противовес отделению ради создания новой, или о том, как решать проблемы лояльности среди сородичей, или о необходимости изменить властную структуру вашей социальной среды, вы создаете пути для выхода за пределы допущений, заданных по умолчанию вашей исходной конструкцией.

Всякий раз, когда субъект действия — или интенциональная система, выражаясь моей терминологией, — принимает решение о наилучшем образе действий с учетом всех обстоятельств, мы можем спросить, с чьей точки зрения оценивается эта оптимальность. Более или менее стандартное допущение по умолчанию, по крайней мере в западном мире и особенно среди экономистов, состоит в том, чтобы рассматривать каждого человеческого субъекта как своего рода изолированный индивидуалистический центр благополучия. Что в этом для меня? Рациональный собственный интерес. Но хотя на роль этого «я» и должно претендовать нечто, отвечающее на вопрос cui bono? (кому выгодно?) применительно к исследуемому субъекту, принимающему решение, в таком трактовании по умолчанию, при всей его распространенности, нет никакой необходимости. «Я» как конечный бенефициар может, в принципе, быть бесконечно распределено в пространстве и времени. Я могу, например, заботиться о других или о более крупной социальной структуре. Ничто не ограничивает меня рамками «я» в противовес «мы».¹ Я все так же могу считать своей главной задачей заботу о «Номере Один», но включать в этот «Номер Один» не только себя и свою семью, но также ислам, Оксфам или «Чикаго Буллз»! Возможность внедрения таких новых перспектив в наш мозг, открытая культурной эволюцией, — это именно то, что дает нашему виду, и только нашему виду, способность к моральному — и аморальному — мышлению.

Вот хорошо известная траектория развития: вы начинаете с искреннего желания помогать другим людям и убежденности — обоснованной или нет, — что ваша гильдия, клуб или церковь является той самой коалицией, которая лучше всего может послужить росту благосостояния окружающих. Если времена становятся особенно трудными, это условное попечительство («я делаю то, что полезно для гильдии, потому что это пойдет на пользу всем») может смениться более узкой заботой о целостности самой гильдии, и на то есть веские причины: если вы верите, что данная организация представляет собой наилучший путь к добродетели, то цель сохранить её для будущих, пока еще даже не воображаемых начинаний может оказаться самой рациональной высшей целью, которую вы только способны перед собой поставить. От этого лишь один шаг до потери из виду или даже полного забвения более широкой цели и безраздельного посвящения себя продвижению интересов организации любой ценой. Таким образом, условная или инструментальная преданность на практике может стать неотличимой от приверженности чему-то, что считается «благом само по себе». Еще один короткий шаг извращает это местечковое summum bonum до более эгоистичной цели — делать все возможное, чтобы удержаться у руля этой организации («Кто, если не я, лучше всего поведет нас к триумфу над нашими противниками?»).

Все мы не раз видели, как это происходит, и, возможно, даже ловили себя на том, что забывали, почему вообще изначально стремились к лидерству. Подобные переходы заставляют подключать сознательное принятие решений к вопросам, которые ранее регулировались лишенным предвидения процессом дифференциального воспроизводства путем естественного отбора (мемов или генов), и это порождает новых соперников за право служить ответом на вопрос cui bono? (кому выгодно?). То, что является благом с учетом всех обстоятельств, может не совпадать с тем, что хорошо для организации, а это, в свою очередь, может не быть тем, что максимально облегчает жизнь её руководителю; однако эти различные критерии оценки имеют свойство подменять друг друга под давлением рефлексивного контроля в реальном времени. Когда это происходит, «свободно плавающие» обоснования, вслепую высеченные предшествующей конкуренцией, могут дополняться или даже заменяться репрезентированными обоснованиями — обоснованиями, которые не просто укоренены в индивидуальном сознании, в схемах, планах и беседах, но активно используются: обсуждаются, осмысливаются, согласовываются. Люди, таким образом, становятся сознательными попечителями своих мемов; они уже не принимают их выживание как должное — подобно тому, как мы принимаем как должное свой язык, — но берут на себя миссию взращивать, защищать, укреплять и распространять Слово.²

Почему люди хотят быть попечителями своих религий? Это очевидно, не так ли? Они верят, что это путь к нравственной, добродетельной жизни, и они искренне хотят быть хорошими. Правы ли они? Обратите внимание, что это не вопрос о том, повысили ли религии биологическую приспособленность человека. Биологическая приспособленность и моральная ценность — совершенно разные вещи. Я откладывал вопрос о приспособленности до тех пор, пока мы не увидим, что, хотя это хороший, эмпирический вопрос, на который нам следует попытаться ответить, ответ на него все же оставит полностью открытым вопрос о том, должны ли мы быть попечителями религии. Утвердив это положение, давайте наконец рассмотрим — но не ответим на него — вопрос о том, принесли ли в конечном счете народные религии и организованные религии, в которые они превратились, пользу в плане приспособленности тем, кто их практикует. Этот вопрос веками занимал антропологов и других исследователей, часто потому, что они путали его с вопросом о конечной (моральной) ценности религии, и у нас нет недостатка в знакомых гипотезах для изучения, как только мы расчистим почву. Две из наиболее правдоподобных получат более подробное рассмотрение в последующих главах, поэтому пока я просто упомяну их. Данбар (2004) хорошо резюмирует одну из них:

Наверняка не случайно, что почти каждая религия обещает своим приверженцам, что они — и только они — являются «избранниками божьими», которым гарантировано спасение несмотря ни на что, и уверяет, что всемогущий (или какую бы форму ни принимали боги) поможет им преодолеть текущие трудности, если будут совершены правильные ритуалы и молитвы. Это, несомненно, приносит глубокое чувство утешения во времена невзгод. [с. 191]

Обратите внимание, что утешение само по себе не повышало бы приспособленность, если бы оно также не давало (как это почти наверняка происходит) практических преимуществ в виде решимости и уверенности — как при принятии решений, так и в действиях. Да пребудет с тобой Сила! Когда вы сталкиваетесь с часто пугающей неопределенностью опасного мира, вера в то, что кто-то присматривает за вами, вполне может оказаться решающим фактором для поднятия боевого духа, способным превратить людей, которые в противном случае были бы парализованы страхом и нерешительностью, в стойких субъектов действия. Это гипотеза об индивидуальной эффективности во времена невзгод, и она может быть верной — а может и не быть.

Совершенно иная гипотеза состоит в том, что участие в религии (например, в мучительных обрядах инициации) создает или укрепляет узы доверия, которые позволяют группам людей действовать сообща гораздо более эффективно. Версии этой гипотезы групповой приспособленности выдвигались Буайе, Буркертом, Уилсоном и многими другими. Это может быть правдой, а может и не быть — на самом деле, обе гипотезы могут оказаться верными, и нам следует попытаться подтвердить или опровергнуть их обе, хотя бы ради того света, который они прольют — и не более того — на вопрос о моральной ценности религии.

2 Муравейник и корпорация

Религии существуют прежде всего для того, чтобы люди могли вместе достичь того, чего они не могут достичь в одиночку. — Дэвид Слоун Уилсон, «Кафедральный собор Дарвина»

Но в чем же выгоды; почему люди вообще хотят религии? Они хотят ее потому, что религия — единственный правдоподобный источник определенных наград, спрос на которые всеобщ и неиссякаем.

— Родни Старк и Роджер Финке, «Деяния веры»

Почему люди объединяются в группы? Потому что хотят этого — но почему они этого хотят? По многим причинам, включая самые очевидные: ради взаимной защиты и экономической безопасности, для повышения эффективности сбора ресурсов и других необходимых видов деятельности, для реализации масштабных проектов, которые в противном случае были бы невозможны. Но очевидная полезность таких групповых соглашений сама по себе не объясняет, как они вообще возникли, поскольку здесь необходимо преодолеть барьеры в виде взаимного страха и враждебности, а также вечно маячащей перспективы оппортунистического отступничества или предательства. Наша неспособность достичь поистине глобального сотрудничества, несмотря на убедительные аргументы, демонстрирующие связанные с этим выгоды, и несмотря на множество провалившихся кампаний, направленных на создание способствующих этому институтов, показывает, что то ограниченное сотрудничество и лояльность, которыми мы все же располагаем, — редкое достижение. Нам каким-то образом удалось в известной степени цивилизовать себя такими способами, которые, насколько мы можем судить, ни один другой вид даже не пытался освоить. Другие виды часто образуют скопления, собираясь в стада, стаи или косяки, и понятно, почему такие группировки, когда они возникают, адаптивны. Но мы, к примеру, не являемся пасущимися животными, а среди добывающих пищу (и охотящихся) человекообразных обезьян, наших ближайших родственников в животном мире, самые крупные стабильные группы обычно ограничиваются близкими родственниками — большими семьями, куда чужаков принимают только после борьбы и проверки. (У шимпанзе пришельцами всегда оказываются самки, мигрирующие из своих родных групп в поисках партнеров; любой самец, попытавшийся примкнуть к другой группе, был бы немедленно убит.) Нет никакой загадки в том, почему у нас, как и у других обезьян, в ходе эволюции выработалась тяга к обществу себе подобных, но этот инстинкт стадности имеет свои пределы.

Замечательно, что мы научились чувствовать себя комфортно в обществе незнакомцев, как выражается Сибрайт (Seabright, 2004), и неизменно убедительная идея о религии заключается в том, что она служит укреплению именно такой групповой сплоченности, превращая в противном случае беспомощные популяции не связанных родством и взаимно подозрительных людей в тесно сплоченные семьи или даже в высокоэффективные суперорганизмы, подобные муравейникам или пчелиным ульям. Впечатляющая солидарность, достигаемая многими религиозными организациями, не вызывает сомнений, но может ли это объяснить возникновение и непрерывное существование религий? Многие думали именно так, но как конкретно это могло бы работать? Теоретики всех направлений согласны с тем, что исследования и разработки, необходимые для создания и поддержания такой системы, должны быть каким-то образом осуществлены, и на первый взгляд кажется, что выбирать приходится всего из двух путей: пути муравейника и пути корпорации. Естественный отбор формировал устройство муравьев на протяжении эпох, превращая отдельные типы муравьев в специалистов, которые автоматически координируют свои усилия, в результате чего возникает обычно гармоничная и жизнедеятельная колония. Не было никаких муравьев-героев, которые бы до этого додумались и претворили это в жизнь. Им и не требовалось, поскольку естественный отбор проделал за них всю работу методом проб и ошибок, и ни сейчас, ни в прошлом не существовало отдельного муравья — или совета муравьев, — который бы играл роль правителя. Напротив, именно рациональный выбор отдельных людей дает жизнь корпорации: они проектируют структуру, соглашаются на объединение, а затем управляют ее деятельностью. Индивидуальные рациональные агенты, заботясь о собственных интересах и проводя собственный анализ затрат и выгод, принимают решения, которые прямо или косвенно определяют облик корпорации.

Похожа ли жизнестойкость религии — ее способность устоять и процветать вопреки второму закону термодинамики — на жизнестойкость муравейника или корпорации? Является ли религия продуктом слепого эволюционного инстинкта или рационального выбора? Или существует какая-то другая возможность? (Может быть, это дар Божий, к примеру?) Неспособность задаться этим вопросом — не говоря уже о том, чтобы ответить на него, — вот упрек, который давно используется для дискредитации функционалистской социологической школы, основанной Эмилем Дюркгеймом. По мнению критиков, функционалисты относились к обществам так, словно те были живыми существами, поддерживающими свое здоровье и силу за счет множества настроек в своих органах, но при этом не показывали, как осуществлялись исследования и разработки, необходимые для проектирования и настройки этих суперорганизмов. Эта критика, по сути, ничем не отличается от критики, направленной эволюционными биологами против гипотезы Геи Лавлока (1979) и других исследователей. Согласно гипотезе Геи, биосфера Земли сама по себе является своего рода суперорганизмом, поддерживающим различные виды равновесия ради сохранения жизни на Земле. Красивая идея, но, как лаконично выразился Ричард Докинз:

«Для строгой применимости этой аналогии должен был существовать набор соперничающих Гей, по-видимому, на разных планетах. Биосферы, которые не выработали эффективной гомеостатической регуляции своих планетарных атмосфер, имели тенденцию к вымиранию... Кроме того, нам пришлось бы постулировать некий вид размножения, при котором успешные планеты порождали бы копии своих форм жизни на новых планетах». [1982, 1999, с. 236]

Энтузиасты гипотезы Геи, если они хотят, чтобы их принимали всерьез, должны задаться вопросом — и ответить на него, — как именно предполагаемые гомеостатические системы были спроектированы и установлены. Функционалисты в социальных науках должны взять на себя то же бремя.

И здесь на сцену выходит Дэвид Слоан Уилсон (2002) со своей «теорией многоуровневого отбора», пытаясь спасти положение для разновидности функционализма путем обоснования процесса проектирования через те же алгоритмы исследований и разработок, которые объясняют существование остальной биосферы. Согласно Уилсону, проектные инновации, систематически работающие на сплочение человеческих групп, являются результатом дарвиновского происхождения с модификацией, направляемого дифференциальным воспроизводством наиболее приспособленных на многих уровнях, включая групповой. Короче говоря, он принимает вызов и стремится показать, что соперничество между конкурирующими группами вело к вымиранию плохо спроектированных групп, проигрывавших в борьбе более удачно спроектированным группам, которые оказывались бенефициарами «свободно плавающих обоснований» (выражаясь моим языком), понимать которые ни одному из их членов было не нужно. Cui bono? (кому выгодно?) Приспособленность группы должна возобладать над индивидуальной приспособленностью ее членов, и если конечными бенефициарами должны стать группы, то и конкурировать должны именно они. Впрочем, отбор может идти на нескольких уровнях одновременно благодаря конкуренции на нескольких уровнях.

Критики давно насмехаются над тем, что функционалисты апеллируют к чему-то вроде мистической общественной мудрости (подобно воображаемой мудрости Геи), но Уилсон прав, настаивая на том, что в установлении эволюционными процессами благоприятных для группы дюркгеймовских функций не должно быть ничего мистического или даже таинственного — если он сможет продемонстрировать процессы группового отбора. Распределенная мудрость муравьиной колонии, которая действительно представляет собой своего рода суперорганизм, была глубоко и детально проанализирована эволюционными биологами, и нет никаких сомнений в том, что эволюционные процессы могут формировать групповые адаптации при особых условиях, подобных тем, что преобладают у общественных насекомых. Но люди не муравьи и не слишком на них похожи, и лишь самые жестко регламентированные религиозные ордены приближаются к фашистскому маршу в ногу, свойственному общественным насекомым. Человеческий разум — это чрезвычайно сложный исследовательский инструмент, въедливо подвергающий сомнению каждую деталь сталкивающегося с ним мира, поэтому эволюции лучше бы добавить несколько примечательных «наворотов» к своим адаптациям для склонности людей сбиваться в группы, если вообще есть шанс на успех на пути группового отбора.

Уилсон полагает, что соперничество между религиозными группами, сопровождающееся дифференциальным выживанием и воспроизводством некоторых из них, может порождать (и «оплачивать») те превосходные элементы дизайна, которые мы наблюдаем в религиях. Противоположный теоретический полюс — единственная альтернатива, как кажется на первый взгляд, — занимают теоретики рационального выбора, которые недавно заявили о себе, чтобы оспорить широко распространенное среди социологов предположение, будто религия представляет собой своего рода безумие. Как с презрением отмечают Родни Старк и Роджер Финке (2000): «На протяжении более чем трех столетий общепринятая социологическая мудрость гласила, что религиозное поведение должно быть иррациональным именно потому, что люди действительно приносят жертвы ради своей веры — поскольку, очевидно, ни один рациональный человек не стал бы делать ничего подобного» (с. 42). Однако сами они настаивают:

«Не нужно быть религиозным человеком, чтобы постичь глубинную рациональность религиозного поведения, точно так же как не нужно быть преступником, чтобы усматривать рациональность во многих девиантных поступках (как это делают ведущие теории преступности и девиантного поведения)... Мы утверждаем, что религиозное поведение — в той мере, в какой оно имеет место, — обычно основывается на расчете затрат и выгод и, следовательно, является рациональным поведением ровно в том же смысле, в каком рационально и другое человеческое поведение». [с. 36]

Они утверждают, что религии действительно подобны корпорациям: «Религиозные организации — это социальные предприятия, целью которых является создание, поддержание и предоставление религии определенной группе людей, а также поддержка и контроль их обменов с богом или богами» (с. 103). Спрос на блага, которые предлагает религия, неэластичен; на свободном рынке религиозного выбора (как в Соединенных Штатах, где нет государственной религии и существует множество конкурирующих деноминаций) между конфессиями идет ожесточенная борьба за доминирование на рынке — прямое применение экономики «предложения». Но, как отмечает Уилсон в полезном сравнении своей теории с их подходом, даже если допустить, что сейчас для членов церкви рационально принимать в основном рыночные решения о том, в какую религию инвестировать (это допущение мы вскоре рассмотрим), это не дает ответа на вопрос об исследованиях и разработках:

«Но как религия приобрела свою структуру, которая адаптивно ограничивает выбор максимизаторов полезности именно в нужном направлении? Мы должны объяснить структуру религии в дополнение к поведению индивидов после того, как эта структура уже сложилась. Были ли причудливые обычаи сознательно изобретены рациональными акторами, пытающимися максимизировать свою полезность? Если так, то почему в их функцию полезности входила максимизация общего блага своей церкви? Неужели мы действительно должны приписывать все адаптивные черты религии психологическому процессу сопоставления затрат и выгод? Разве не возможен процесс слепого варьирования и избирательного сохранения? В конце концов, тысячи религий рождаются и умирают незамеченными, потому что им так и не удается привлечь больше нескольких членов (Stark and Bainbridge, 1985). Возможно, адаптивные особенности тех немногих, что выживают, подобны случайным мутациям, а не продукту рационального выбора». [с. 82]

Уилсон прав, подчеркивая альтернативу в виде процесса слепого варьирования и избирательного сохранения, но, цепляясь за свою радикальную версию группового отбора, он упускает лучшую возможность: эволюционный процесс проектирования, который дал нам религии, включает дифференциальное воспроизводство мемов, а не групп.³ Уилсон кратко упоминает об этом как об альтернативе, но отбрасывает ее почти не глядя, в основном потому, что считает ее определяющей доктриной положение, согласно которому религиозные черты обязательно должны быть дисфункциональными. Он полагает, будто теория мемов требует, чтобы все религиозные мемы были паразитами (снижающими приспособленность), и почти никогда — нейтральными комменсалами или повышающими приспособленность мутуалистами.⁴ Здесь Уилсон идет на поводу у распространенного заблуждения: Ричард Докинз, который ввел термин мем, не испытывает симпатии к религии и часто сравнивал мемы — в особенности религиозные — с вирусами, подчеркивая способность мемов размножаться вопреки их вредному воздействию на человеческих хозяев. Хотя это резкое утверждение необходимо рассматривать как вполне вероятный вариант, нам не следует забывать, что подавляющее большинство мемов, как и подавляющее большинство бактериальных и вирусных симбионтов, населяющих наши тела, являются нейтральными или даже полезными (с точки зрения приспособленности хозяина). Вот моя умеренная меметическая альтернатива гипотезе группового уровня Уилсона:

Мемы, способствующие солидарности человеческих групп, оказываются особенно приспособленными (как мемы) в обстоятельствах, когда выживание хозяина (а следовательно, и его приспособленность) наиболее непосредственно зависит от объединения сил хозяев в группы. Успех таких зараженных мемами групп сам по себе является мощным средством трансляции, усиливающим любопытство (и зависть) со стороны внешних групп и тем самым позволяющим легче преодолевать языковые, этнические и географические границы.

Подобно более радикальной теории группового отбора Уилсона, эта гипотеза в принципе может объяснить совершенство структуры, встречающееся в религии, без постулирования рациональных проектировщиков (путь «религия как корпорация»). И она может объяснить тот факт, что в религиях индивидуальная приспособленность, по-видимому, подчинена групповой. Согласно этой теории, нам не нужно постулировать турниры группового воспроизводства — достаточно лишь культурной среды, в которой конкурируют идеи. Идеи, побуждающие людей действовать сообща в группах (подобно тому как Toxoplasma gondii (токсоплазма) заставляет крыс бесстрашно приближаться к кошкам), благодаря этой групповой сплоченности будут распространяться более эффективно, чем идеи, менее успешно объединяющие своих хозяев в армии.⁵

Посмотрев на вещи с точки зрения мемов, мы можем объединить два «противоположных» теоретических полюса — муравьиную колонию и корпорацию — и объяснить эволюционную разработку человеческой групповой сплоченности как смесь слепых и дальновидных процессов, включая промежуточные процессы отбора со всеми возможными оттенками осознанности. Поскольку люди не похожи на муравьев, а на самом деле вполне рациональны, вряд ли их удастся побудить вкладывать значительные средства в групповую деятельность, если они не увидят (или не подумают, что видят) выгоду, оправдывающую эти инвестиции. Следовательно, идеями, максимизирующими сплоченность, будут те, которые апеллируют — как раз по выражению Старка и Финке — к «вознаграждениям, спрос на которые является всеобщим и неиссякаемым».

Неожиданным бонусом этой единой перспективы является то, что она оставляет место для промежуточной позиции относительно статуса религии, корректирующей одну из самых тревожных черт модели рационального выбора. Старк и Финке, как и другие теоретики рационального выбора в религии, любят изображать себя защитниками верующих, говоря, по сути: «Они не безумны, они умны!» Однако этот намеренно хладнокровный рациональный анализ рынка религиозных благ глубоко оскорбляет многих религиозных людей.⁶ Они не хотят видеть себя расчетливо делающими выгодные инвестиции в наиболее эффективного поставщика сверхъестественных благ. Они хотят видеть себя отбросившими все подобные эгоистические соображения, вверившими контроль своего разума высшей силе.

Теория мемов объясняет это. Согласно этой теории, конечными бенефициарами религиозных адаптаций являются сами мемы, но их распространение (в конкуренции с соперничающими мемами) зависит от их способности привлекать хозяев так или иначе. Стоит завоевать преданность хозяина, как он превращается в разумного слугу, но первоначальный захват вовсе не обязательно должен быть — и даже не должен быть — рациональным выбором хозяина. Мемы иногда нуждаются в том, чтобы их мягко внедрили в новые дома, преодолевая «рациональное» сопротивление путем поощрения определенной пассивности или восприимчивости у хозяина. Уильям Джеймс, меметик, опередивший свое время, отмечает важность этой особенности для некоторых религий и весьма кстати обращает наше внимание на светский аналог: учителя музыки, который наставляет ученика: «Перестань стараться, и оно само получится!» (1902, p. 206). Просто отпусти контроль, очисти разум и позволь этому маленькому пакету информации, этому рецепту-привычке, взять власть в свои руки!

Можно сказать, что все развитие христианства в плане внутренней жизни состояло главным образом в том, что все большее и большее значение придавалось этому кризису самоотречения [с. 210–211].… Если бы мы писали историю человеческого разума с чисто естественно-научной точки зрения, совершенно не интересуясь религией, мы все равно должны были бы зафиксировать склонность человека к внезапному и полному обращению как одну из самых любопытных его особенностей. [с. 230]

Стоит вспомнить, что арабское слово ислам означает «покорность». Идея о том, что мусульмане должны ставить распространение ислама выше собственных интересов, заложена в самой этимологии этого названия, и ислам здесь не одинок. Что для набожных христиан важнее их собственного благополучия или, если уж на то пошло, их собственных жизней? Они ответят вам: Слово. Распространение Слова Божьего — это их summum bonum, и если от них потребуют отказаться от рождения детей и внуков ради распространения Слова, они изо всех сил постараются подчиниться этой заповеди. Они не содрогаются от мысли, что мем подчинил их себе и притупил их репродуктивный инстинкт, — они принимают это. И они заявляют, что именно это отличает их от простых животных; это дает им цель, которая выходит за рамки генетического императива, ограничивающего горизонт принятия решений у всех остальных видов. Однако в стремлении к этой цели они будут действовать настолько рационально, насколько это возможно. Когда они пекутся о «номере один», этим номером один для них оказывается Слово, а не собственная шкура, и уж тем более не их эгоистичные гены.

Ни один муравей не может поставить себя на службу Слову. У него нет языка или какой-либо мало-мальски значимой культуры. Мы же, носители языка, получаем не просто одно Слово, а множество, и эти многие слова конкурируют за наше внимание, а в сочетании друг с другом могут образовывать коалиции, соперничающие за нашу преданность. Вот тут-то теория рационального выбора и вступает в свои права. Ведь, как мы видели, как только люди превращаются в хранителей своих любимых мемов, начинается гонка вооружений из потенциальных улучшений. Любое проектирование — это в конечном счете метод проб и ошибок, но значительная его часть происходит «офлайн», в репрезентациях решений в умах людей, которые тщательно взвешивают их, прежде чем принять реальное решение о том, что, по их мнению, сработает лучше всего — с учетом их ограниченной информации о жестоком мире, в котором эти проекты в конечном итоге должны пройти испытание. Продумать все заранее — быстрее и дешевле, чем проводить испытания в реальном мире и позволять природе производить отсев, но человеческое предвидение, обеспечивающее эту дополнительную скорость, подвержено ошибкам и предвзятости, поэтому мы часто ошибаемся. Меметическая инженерия, как и генетическая, может породить чудовищ, если мы не будем осторожны, и если они вырвутся из лаборатории, то могут распространиться вопреки всем нашим усилиям. Нам всегда нужно помнить Второй закон Оргела: эволюция умнее вас.

(Позвольте мне прерваться на мгновение и указать на то, что мы только что сделали. Яростные антидарвинисты в гуманитарных и социальных науках традиционно опасались, что эволюционный подход поглотит их излюбленный образ мыслей — с его героическими авторами, художниками, изобретателями и другими защитниками и ценителями идей. И потому они склонны заявлять с отчаянной убежденностью, но без каких-либо доказательств или аргументов, что человеческую культуру и человеческое общество можно только интерпретировать, но никогда нельзя объяснить причинно, используя методы и предпосылки, которые совершенно несоизмеримы с методами и предпосылками естественных наук или непереводимы на их язык. «Оттуда сюда не попасть!» — мог бы звучать их девиз. «Пропасть непреодолима!» И тем не менее мы только что совершили беглую, но лишенную всякого чуда и вполне будничную прогулку — от слепой, механической, роботизированной природы до страстной защиты и детальной разработки самых возвышенных идей, известных человечеству. Пропасть оказалась лишь плодом пугливого воображения. Мы сможем гораздо лучше понять себя как поборников идей и защитников ценностей, если сначала разберемся, как мы пришли к этой столь особенной роли.)

Как только на «рынке идей» появляются альтернативы, за приверженность людей начинают конкурировать всё более крупные и сильные соперники, включая не только мутирующие религии, но — со временем — и светские институты. Среди коалиций, не основанных на генетическом родстве, которые процветали в недавней истории человечества, можно назвать политические партии, революционные группы, этнические организации, профсоюзы, спортивные команды и, что не менее важно, мафию. Динамика группового членства (условия вступления и выхода, лояльность и её обеспечение путем наказания или иными способами) в последние годы интенсивно изучается эволюционными мыслителями в самых разных дисциплинах: экономике, политологии, когнитивной психологии, биологии и, конечно же, философии.⁷ Результаты проливают свет на сотрудничество и альтруизм как в светском, так и в религиозном контекстах, и это помогает высветить особенности, отличающие религиозные организации от всех остальных.

3 Растущий рынок религии

Положение 75: В той мере, в какой религиозные экономики не регулируются государством и являются конкурентными, общий уровень религиозного участия будет высоким. (И наоборот, при отсутствии конкуренции доминирующая фирма [или фирмы] окажется слишком неэффективной, чтобы вести активный маркетинг, результатом чего станет низкий общий уровень религиозного участия, при котором обычный человек будет минимизировать и откладывать оплату религиозных издержек.)

— Родни Старк и Роджер Финке, Деяния веры

В каждом аспекте религиозной жизни американская вера сталкивалась с американской культурой — и американская культура восторжествовала.

— Алан Вулф, Трансформация американской религии

Наш продукт лучше, чем мыло или автомобили. У нас есть вечная жизнь.

— Преподобный Джим Баккер⁸

Зачем идти на огромные жертвы ради того, чтобы способствовать процветанию религиозной организации? Почему, к примеру, человек может предпочесть верность религии, будучи при этом, возможно, платящим взносы членом профсоюза, политической партии и общественного клуба? Эти вопросы «почему» изначально нейтральны по отношению к двум совершенно разным типам ответов: они могут касаться того, почему рационально выбирать верность религии, либо того, почему естественно (по тем или иным причинам) для людей вовлекаться в религию, которая затем подчиняет себе их лояльность. (Рассмотрите вопрос: Почему так много людей боятся высоты? Один из ответов: потому что бояться высоты рационально; можно упасть и разбиться! Другой ответ: в ходе эволюции у нас выработалась инстинктивная осторожность, запускаемая ощущением того, что мы находимся на большой высоте; у некоторых людей эта тревога преувеличена сверх меры; их страх естественен — мы можем объяснить его существование без всяких тайн, — но иррационален.) Если мы внимательно присмотримся к первому ответу касательно религии, предлагаемому теорией рационального выбора, это поможет нам увидеть силы и ограничения, которые формируют альтернативы.

За последние два десятилетия Родни Старк и его коллеги проделали замечательную работу, сформулировав ответ с точки зрения теории рационального выбора, и они утверждают, что благодаря их усилиям «сегодня невозможно провести заслуживающее доверия исследование религии в рамках социальных наук, исходя из предпосылки, что религиозность является признаком глупости, невроза, бедности, невежества или ложного сознания, или представляет собой бегство от современности» (Stark and Finke, 2000, p. 18). Они сосредоточивают внимание на религии в США, и их базовая модель представляет собой прямое применение экономической теории:

Действительно, имея более двух столетий для развития в условиях свободного рынка, американская религиозная экономика превосходит самые смелые мечты Адама Смита о созидательных силах свободного рынка (Moore, 1994). Существует более 1500 отдельных религиозных «деноминаций» (Melton, 1998), многие из которых весьма многочисленны — 24 из них насчитывают более 1 миллиона членов каждая. Каждая из этих организаций полностью зависит от добровольных пожертвований, и в настоящее время общая сумма религиозных пожертвований в Америке превышает 60 миллиардов долларов в год, или более 330 долларов на человека старше 18 лет. Эти суммы не включают многие взносы в фонды строительства церквей (новое церковное строительство в 1993 году составило 3 миллиарда долларов), а также большинство пожертвований в пользу религиозных школ, больниц и зарубежных миссий. В 1996 году на поддержку миссионеров было пожертвовано более 2,3 миллиарда долларов, причем значительная часть этих средств была потрачена на миссионеров в Европе. [с. 223]

Г. Л. Менкен однажды заметил: «Единственные действительно уважаемые протестанты — это фундаменталисты. К сожалению, они к тому же и очевидные идиоты». Многие разделяют это мнение, особенно в академических кругах, но только не Старк и Финке. Они особенно стремятся развеять привычное представление о том, что чем более фундаменталистской или евангелической является деноминация, тем она менее рациональна:

Среди наиболее распространенных предположений о причинах роста евангелических церквей фигурируют подавленная сексуальность, разводы, урбанизация, расизм, сексизм, статусная тревожность и быстрые социальные изменения. Сторонники старой парадигмы даже не пытаются исследовать возможные религиозные объяснения: например, то, что людей привлекает в евангелические церкви более качественный продукт. [с. 30]

Люди несут немалые расходы в связи с членством в церкви, а церковь взамен обязуется «поддерживать и контролировать их обмены с богом или богами» (с. 103). Старк и Финке тщательно проработали этот вопрос, и их главным посылом является Положение 6: «В погоне за вознаграждением люди будут стремиться использовать сверхъестественное и манипулировать им» (с. 90). Некоторые действуют в одиночку, но большинство считает, что им нужна помощь, и именно это предоставляют церкви. (Манипулируют ли церкви на самом деле сверхъестественным? Обязаны ли Старк и Финке утверждать, что обмены с богом или богами реально происходят? Нет, они подчеркнуто агностичны — или, по крайней мере, заявляют об этом — в данном вопросе. Они часто указывают на то, что инвестировать в акции, которые в итоге окажутся грошовыми, в конце концов, может быть совершенно рационально.)

В более поздней книге «Единый истинный Бог: исторические последствия монотеизма» (2001) Старк берет на себя роль меметического инженера, анализируя плюсы и минусы доктрины так, словно он консультант по рекламе. «Какого рода боги наиболее привлекательны?» (с. 2). Здесь он выделяет две стратегии: Бог как сущность (такой как Бог Тиллиха как Основа всего сущего, полностью неантропоморфный, вне времени и пространства, абстрактный) и Бог как сознательное сверхъестественное существо (например, Бог, который слушает молитвы и отвечает на них в режиме реального времени). «Нет более глубокого религиозного различия, чем различие между верованиями, предполагающими божественные существа, и теми, что ограничиваются божественными сущностями», — говорит он, и последние считает безнадежными, поскольку «только божественные существа вообще что-то делают» (с. 10). Сверхъестественные сознательные существа «продаются» гораздо лучше, поскольку «сверхъестественное — единственный правдоподобный источник многих благ, которых мы так сильно желаем» (с. 12).

Людям не все равно, есть ли боги, потому что, если они существуют, они являются потенциальными партнерами по обмену, обладающими огромными ресурсами. Более того, неисчислимые миллиарды людей уверены в существовании богов именно потому, что они верят, будто имеют долгий и приносящий удовлетворение опыт отношений обмена с ними [с. 13]... Поскольку боги являются сознательными существами, они представляют собой потенциальных партнеров по обмену, ибо предполагается, что любое существо чего-то хочет, и ради этого его можно склонить отдать что-то ценное [с. 15].⁹

Он добавляет, что отзывчивый, отеческий Бог «оказывается крайне привлекательным партнером по обмену, на которого можно рассчитывать в плане максимизации человеческих благ» (с. 21), и даже предполагает, что Бог без уравновешивающего его Сатаны — концепция нестабильная, «иррациональная и противоестественная». Почему? Потому что «единый Бог бесконечного масштаба должен нести ответственность за всё, как за зло, так и за добро, и, следовательно, должен быть опасно капризным, меняя свои намерения непредсказуемо и беспричинно» (с. 24). Это почти тот же самый смысл существования, который осознавали Джерри Сигел и Джо Шустер, создатели Супермена, когда придумали криптонит как средство противодействия Человеку из стали: никакая драма невозможна — никаких поражений, которые нужно преодолеть, никаких моментов, когда всё висит на волоске, — если ваш герой слишком силен! Но, в отличие от концепта криптонита, эти представления о Боге и Сатане обладают свободно плавающим обоснованием и не являются детищем каких-либо конкретных авторов:

«Я вовсе не хочу сказать, будто этот образ богов является продуктом сознательного человеческого „творчества“. Никто не садился и не решал: а давайте уверуем в верховного Бога, окружим его/ее подчиненными существами и постулируем существование низшего злого существа, на которое можно будет сваливать всё зло. Скорее, это представление имеет тенденцию развиваться со временем, поскольку оно является наиболее разумным и удовлетворительным выводом из доступной религиозной культуры» [с. 25–26].

Нельзя упустить из виду сноску Старка к этому пассажу: «И я не готов отрицать, что эта эволюция отражает постепенное открытие человеком истины». Ах, вот оно что! История не просто становится лучше — она оказывается ближе к истине. Удачное совпадение? Возможно, и нет. Разве по-настоящему хороший Бог не устроил бы все именно так? Возможно, но тот факт, что соображения драматургии столь удобно диктуют детали истории, предлагает вполне конкурентоспособное — по сравнению с традиционным предположением о том, что всё это просто «святая правда», — объяснение того, почему эти детали именно таковы.

4. Бог, с которым можно поговорить

Папа Римский традиционно молится о мире каждую Пасху, и тот факт, что это ни разу не возымело ни малейшего эффекта в плане предотвращения или прекращения войн, его совершенно не смущает. Что творится в голове у Папы по поводу того, что ему постоянно отказывают? Может, Бог затаил на него обиду?

— Энди Руни, «Искренне ваш, Энди Руни»

Что бы мы ни думали о декларируемом агностицизме Старка по этому поводу, он, безусловно, прав в отношении главного недостатка крайне абстрактных концепций Бога: «Поскольку божественные сущности не способны к обмену, они могут являть собой тайны, но не ставят тактических вопросов и, следовательно, не побуждают к попыткам выяснить условия обмена» (с. 16). Кто может быть предан Богу, у которого нельзя ничего попросить? И это не обязательно должна быть манна небесная. Как сказал однажды комик Эмо Филлипс: «В детстве я молил Бога о велосипеде. Но потом понял, что Бог работает по-другому, поэтому я украл велик и стал молиться о прощении!» И, как отмечает Старк, «вознаграждения всегда находятся в ограниченном количестве, а некоторые и вовсе совершенно недоступны — по крайней мере, недоступны здесь и сейчас обычными средствами» (с. 17). Таким образом, ключевая маркетинговая проблема для религий заключается в том, как убедить клиента подождать.

«Излечение от рака — довольно незначительная вещь по сравнению с вечной жизнью. Но, пожалуй, наиболее существенный аспект потусторонних наград заключается в том, что их обретение откладывается (часто на период после смерти). Следовательно, в погоне за потусторонними наградами люди соглашаются на долгосрочные отношения обмена с богами. То есть люди будут производить периодические платежи на протяжении значительного периода времени, зачастую до самой смерти» [с. 19].

Что можно сделать, чтобы люди продолжали вносить платежи? Чудесные исцеления и вымоленные перемены судьбы к лучшему, конечно, очень помогают, предоставляя доказательства благ, полученных в этом мире самим верующим или другими людьми, но даже в их отсутствие существуют конструктивные особенности, которые с лихвой окупают себя. Наиболее интересным является эффект инверсии цены, описанный Старком и Финке (2000).

«Ответ можно найти в элементарной экономике. Цена — лишь один из факторов любого обмена, качество — другой, и в сочетании они дают оценку ценности. В этом и кроется секрет силы религиозных групп с высоким уровнем напряжения: несмотря на свою дороговизну, они предлагают бóльшую ценность; более того, они способны делать это именно потому, что они дороги» [с. 145].

«Под напряжением понимается степень своеобразия, обособленности и враждебности между религиозной группой и „внешним“ миром» (с. 143). Таким образом, в спектре от низкого к высокому уровню крупные традиционные церкви обладают низким уровнем напряжения, тогда как секты и культы — высоким. «Дорогая» религия — это религия с высокими «материальными, социальными и психологическими издержками принадлежности». Она требует не просто времени, затрачиваемого на религиозные обязанности, и денег на тарелке для пожертвований; принадлежность к ней может повлечь за собой утрату социального статуса и фактически усугубить — а не облегчить — тревогу и страдания человека. Но вы получаете то, за что платите: в отличие от язычников, вы спасаетесь для вечности.

В той мере, в какой человек руководствуется религиозной ценностью, он должен предпочесть поставщика с более высокой ценой. Более дорогие религиозные группы не только предлагают более ценный продукт, но и за счет этого обеспечивают уровень приверженности, необходимый для достижения максимальной уверенности человека в религии — в истинности фундаментальных доктрин, эффективности ее практик и непреложности ее потусторонних обещаний [с. 146–147].

Чем больше вы вложили в свою религию, тем сильнее вы будете мотивированы защищать эти вложения. Старк и Финке не одиноки в своем мнении, что высокая цена порой имеет глубокий экономический смысл. Например, эволюционные экономисты Сэмюэл Боулз и Герберт Джинтис (1998, 2001) разработали формальные модели сообществ, способствующих развитию просоциальных норм — «культурных особенностей, определяющих действия, которые влияют на благополучие других людей, но не могут регулироваться контрактами, чье принудительное исполнение не требует затрат» (2001, с. 345). Их модели показывают, что эти просоциальные эффекты зависят от «низкой стоимости доступа к информации о других членах сообщества», а также от склонности отдавать предпочтение взаимодействию с членами своей группы и ограничивать миграцию внутрь и вовне — на эти же моменты указывают Старк и Финке.¹⁰

Высокие издержки входа и выхода столь же важны для выживания подобных структур, как клеточная мембрана: самоподдержание требует затрат и становится более эффективным благодаря строгому разграничению между «я» и остальным миром (в случае клетки) или между «мы» и «они» (в случае общины). Работа Боулза и Джинтиса не просто обеспечивает формальную поддержку некоторых тезисов, отстаиваемых Старком и Финке; она показывает, что прискорбная ксенофобия, обнаруживаемая в религиозных общинах с высоким уровнем напряжения, не является специфически религиозной чертой. Ксенофобия, по их мнению, — это цена, которую вынуждена платить любая община или группа за высокий уровень внутреннего доверия и согласия, и, кроме того, это цена, которую мы в конечном счете можем счесть необходимой и быть готовыми платить: «Мы считаем, что общины вовсе не являются рудиментарными анахронизмами; напротив, в последующие годы их роль в системе структур управления, скорее всего, возрастет, поскольку они могут похвастаться определенными успехами в решении проблем управления, не поддающихся рыночному или государственному регулированию» (Боулз и Джинтис, 2001, с. 364).

Применение Старком и Финке теории рационального выбора ко многим тенденциям и различиям, наблюдаемым в американских религиозных конфессиях, еще не доказано и имеет ярых противников, но, безусловно, заслуживает дальнейшего изучения. А выводы из некоторых их положений действительно провокационны. Например:

Положение 76. Даже там, где конкуренция ограничена, религиозные фирмы способны обеспечивать высокий уровень участия в той мере, в какой они служат основными организационными инструментами социального конфликта. (И наоборот: если религиозные фирмы станут значительно менее важными в качестве проводников социального конфликта, они будут соответственно менее способны обеспечивать приверженность.) [с. 202]

Иными словами, следует ожидать, что религиозные «фирмы» будут при любой возможности использовать и усугублять социальные конфликты, поскольку для них это способ расширять свое дело. Это может быть хорошо (сопротивление польских католиков коммунизму) или плохо (бесконечный конфликт в Ирландии). Критики скажут, что мы и так знали это о религиях, но утверждение, что это системная черта, которая вытекает из других особенностей и взаимодействует с третьими вполне предсказуемым образом, — это, если оно верно, именно тот факт, который нам необходимо глубоко понять, когда мы будем иметь дело с социальными конфликтами в будущем. Когда религиозные лидеры и их критики — как внутри религий, так и за их пределами — задумываются о возможных реформах и улучшениях, они, хотят они того или нет, примеряют на себя роль меметических инженеров, подправляющих доставшиеся им по наследству от традиции конструкции ради изменения наблюдаемых результатов. И одними из самых показательных наблюдений в книге Старка и Финке являются их едкие критические замечания в адрес благих реформ, которые привели к обратным результатам. Правы ли они в определении главной причины резкого сокращения числа католиков, стремящихся к духовному служению после Второго Ватиканского собора?

Раньше католическая церковь учила, что священники и монашествующие [монахини и монахи] пребывают в состоянии высшей святости. Теперь же, несмотря на свои обеты, они стали такими же, как все остальные [с. 177]... Миряне получили некоторые привилегии священства, не взваливая на себя бремя целибата или прямой подотчетности церковной иерархии. Для многих после реформаторских усилий Второго Ватиканского собора священство перестало быть выгодной сделкой [с. 185].

Или же они неправы? Единственный способ выяснить это — провести исследование. Непривлекательность — ненадежный признак ложности, а благочестивые поучения, которыми часто руководствовались прежние реформаторы, необходимо подтвердить, опровергнуть — или же попросту проигнорировать. Ставки слишком высоки для дилетантских ошибок из лучших побуждений. Как и ранее, в моих обсуждениях работ Бойера, Уилсона и других, я не выношу вердикт относительно обоснованности или убедительности любого из этих трудов, а лишь привожу примеры исследований, к которым отныне необходимо относиться со всей серьезностью, и либо решительно и непредвзято их опровергать, либо — пусть даже с неохотой — признавать их подлинный вклад в наше понимание. Что касается освежающе откровенной концепции Старка, у меня самого есть глубокие сомнения, и некоторые из них прояснятся, когда мы обратимся к сложностям, которые он так решительно обходит стороной. Старк и Финке хорошо выражают свое фундаментальное отношение, когда критикуют книгу Дона Кьюпитта «После Бога: будущее религии» (1997), одобряющую такую разновидность религии, из которой удалены любые следы сверхъестественного:

Но почему религия без Бога должна иметь будущее? Рецепт Кьюпитта, на наш взгляд, сродни ожиданию того, что люди будут и дальше покупать билеты на футбол и собираться на трибунах, чтобы смотреть на игроков, которые из-за отсутствия мяча просто топчутся на поле. Если нет сверхъестественных существ, то нет и чудес, нет спасения, молитва бессмысленна, заповеди — не более чем древняя мудрость, а смерть — это конец. В таком случае разумному человеку нечего делать в церкви. Или, точнее, разумному человеку нечего делать в церкви такого рода.[с. 146]

Сильные слова, но они должны признать, что Кьюпитт и другие, кто отвернулся от их видения Бога как партнера по сделке, прекрасно осознавали его привлекательность и, должно быть, имели свои причины (сформулированные или нет), чтобы столь искусно и долго сопротивляться ей. Что можно сказать в пользу пути «Бога как сущности» — или, вернее, путей, поскольку существовало множество различных способов осмыслить Бога в менее антропоморфных терминах? Думаю, ключ к разгадке можно найти в некоторых собственных наблюдениях Старка и Финке:

Учитывая тот факт, что религия представляет собой рискованный товар и люди зачастую могут увеличить приток непосредственных выгод за счет религиозной пассивности, представляется маловероятным, что какой бы то ни было плюрализм и активный маркетинг смогут когда-либо обеспечить сколько-нибудь полное проникновение на рынок. Доля американцев, действительно принадлежащих к конкретному церковному приходу (в отличие от тех, кто просто указывает религиозные предпочтения при опросе), на протяжении многих десятилетий держится на уровне около 65 процентов, не выказывая никакой тенденции реагировать даже на крупные экономические циклы. [с. 257]

Интересно было бы узнать больше о тех 35 процентах, которые просто не созданы для церкви, а также о доле тех прихожан, которые не созданы для высоконапряженных, затратных религий того типа, который импонирует Старку. Они существуют по всему миру; по словам Старка и Финке, «существуют "безбожные" религии, но число их последователей ограничено узким кругом элит — как в случае с элитарными формами буддизма, даосизма и конфуцианства» (с. 29cm). Притягательность унитарианства, епископализма и реформированного иудаизма не ограничивается авраамическими традициями, и если «элиты» обнаруживают, что просто не могут заставить себя «поверить в то, что они имели долгие и приносящие удовлетворение отношения обмена с» Богом, почему они вообще продолжают придерживаться (чего-то, что они называют) религии?

Глава 7 Склонность человека к объединению в группы носит менее расчетливый и прагматичный характер, чем это представляется в некоторых экономических моделях, но в то же время она сложнее, чем эволюционировавший стадный инстинкт некоторых животных. Картину усложняют человеческий язык и культура, а перспектива мемов позволяет нам понять, как на феномены человеческой приверженности влияет смесь свободно плавающих и прочно закрепленных обоснований. Мы сможем продвинуться вперед, признав, что подчинение религии не обязательно представлять как осознанное экономическое решение, и в то же время оценив аналитическую и прогностическую силу подхода, рассматривающего религии как спроектированные системы, конкурирующие на динамичном рынке за приверженцев с различными потребностями и вкусами.

Глава 8 Попечительство над религиозными идеями порождает мощный феномен: веру в веру, которая радикально трансформирует содержание лежащих в ее основе верований, делая их рациональное исследование затруднительным, если не невозможным.