Прямо с вокзала Елена Никитишна поехала в больницу. Ни багажа, ни вещей у ней не было. Останавливаться ей было нечего, хотя она могла поехать в свой дом на заставу и просить полицию о снятии печатей.

«Зачем, – подумала она, – что мне там делать? Разве я отойду от постели больного?!»

Директор не выходил, и Елена Никитишна с каждой минутой волновалась все больше. Она готова уже была бежать в палату больного, прорваться насильно через все преграды и узнать роковую истину. Дверь отворилась. Вошел молодой еще, маленький, черненький господин.

– Что вам угодно?

– Я – Коркина… Скажите, ради Бога, что’ мой муж? Могу ли я взять его к себе домой?

– Вы Коркина? Извините: я видел жену Коркина, и вы слишком смело позволяете себе самозванствовать!

Елена Никитишна опустила руки и печально понурилась.

– Увы! Значит, я так сильно изменилась!

Она машинально повернулась к большому простеночному зеркалу и… в ужасе отскочила. Она увидела в зеркале отражение седой, морщинистой, сгорбленной старухи. Несколько минут она не могла прийти в себя. Ей не приходилось видеть себя в зеркале с самого того рокового вечера, когда она в первый раз увидела Макарку-Куликова.

«Не одна ли это из наших больных?» – подумал директор и надавил пуговку электрического звонка.

– Сударыня, – обратился он к ней, – еще раз прошу вас объяснить мне цель вашего посещения.

– Я понимаю, господин директор, что вы меня не узнаете! Я сама сейчас себя не узнала и никогда никому не поверила бы, что это я! Но тем не менее я все-таки Коркина, и могу предложить вам сделать хоть сейчас запрос по телеграфу в Саратов. Я прямо оттуда. Меня судили за мужеубийство и оправдали.

– Но ваш муж еще жив, какое же убийство?

– Первого мужа, Смулева.

– Простите, но я не могу ничего для вас сделать. Вы укажите мне кого-нибудь, кто знал бы вас лично, или представьте документы.

– Все мои документы у господина Галицкого в Нижнем Новгороде; он же может меня и удостоверить.

– Галицкого я хорошо знаю и переписывался с ним о Коркине. Если хотите, спрошу его.

– Пожалуйста, но пока позвольте мне хоть взглянуть на мужа.

Директор написал телеграмму и отдал стоявшему в дверях служителю.

– Пошлите немедленно.

– Господин директор, в каком положении мой муж?

– В очень плачевном. Мы со дня на день ждем его кончины.

– Ради Бога, ведите меня скорее к нему!

– Он больше недели уже без сознания. Хорошо, пойдемте, но я, до получения ответа от Галицкого, не могу разрешить вам ни домой взять его, ни перевезти в другую больницу.

Они прошли коридорами на мужскую половину. Елена Никитишна с чувством страха и брезгливости смотрела на несчастных безумцев, десятками бродивших по залам и коридорам больницы; их длинные халаты, бессмысленные движения, лихорадочные глаза и жалкий, пришибленный вид производили самое удручающее впечатление. Но вот они дошли до крайней палаты, в которой помещалось восемь кроватей; еще издали слышался оттуда стон.

– Вот Коркин, – произнес директор, показывая на лежавший на третьей постели высохший полутруп.

– Это мой Илья, толстый, живой, веселый? – вскричала Елена Никитишна.

Теперь она переменилась ролями с директором; последний не узнал ее и спорил, а она не узнала мужа и готова была драться.

– Вы ошибаетесь, господин директор, вы перепутали! Покажите мне моего мужа!

Эти пререкания походили, со стороны, на спор больных умалишенных, и нельзя было разобрать, кто же из них, в самом деле, здоровый и кто безумный.

– Перестаньте, сударыня, вы по себе должны видеть, как болезнь меняет человека. Этот больной много выстрадал.

Елена Никитишна упала к ногам больного и зарыдала.

– Илья, Илья, что сделал с нами этот проклятый Макарка-душегуб! – почти вскрикнула Коркина.

При последнем слове больной вздрогнул и открыл глаза.

– Илья, мой ненаглядный, бедный Илья, – застонала Елена Никитишна, рыдая.

– Где Макарка? – прошептал больной, приподнимая голову.

– Смотрите, он очнулся, приходит в сознание, – произнес директор.

– Илья, Илья, ты не узнаешь меня?

– Где Макарка? – повторил больной. – Я иду к нему.

И он сделал движение, чтобы встать.

– Успокойтесь. Тут только ваша жена.

– Жена? Елена?!

– Я, я… – бросилась к нему Елена Никитишна… – Милый!..

– Нет, это белая корова мычит! М-м-му!!

– Осторожней, отойдите от него, – произнес директор.

– Дайте Макарку мне, – произнес больной громче.

– С ним повторяется припадок, отойдите!

– Дайте его! – закричал больной и сел на постели. – Где он?

Больной вскочил и побежал по комнате. Двое служителей стали его ловить.

– Надо надеть рубашку, – произнес директор.

Больной все бился и, после десяти минут исступления, медленно стал стихать. Его перенесли на постель. Елена Никитишна стояла в ногах со слезами на глазах.

– Ильюша, Ильюша, кто мог бы подумать это!

Больной уставил на нее глаза.

– Нет, не похожа, – прошептал он, – она не придет.

– Кто она? Ильюша! Ведь это я, твоя Елена, я навсегда к тебе пришла! Я не уйду больше!

Больной отрицательно покачал головой:

– Нет, не она.

Звонок возвестил окончание приема, и Елена Никитишна вместе с другими посетителями должна была выйти. Эти два часа, проведенные у мощей Ильи Ильича, открытие, которое она сделала в зеркале относительно себя самой, безнадежность умирающего мужа – все вместе уничтожило без следа тот подъем духа, который привезла она от Галицкого. Опять она дошла до отчаяния, опять ломала руки, тряслась и не находила покоя.

– Куда же идти?

Елена Никитишна взяла извозчика и поехала на заставу. Ей было решительно все равно, куда ехать. Часа полтора возил ее извозчик, пока она увидела знакомые места. Но какие перемены! Точно после великих событий. Их дом заколочен, на дверях замки и печати. Дом Макарки тоже запечатан. Дом Петухова с закрытыми ставнями. Как бы вымерли все после чумы. Макарка хуже чумы опустошил заставу.

Что делать, куда идти? Попробовала Елена Никитишна заходить в несколько мест, но никто не узнавал ее. Рекомендоваться ей не хотелось. Пошла в полицию, там тоже потребовали документы.

– Однако где же я буду ночевать? В гостиницу без паспорта тоже не пустят.

После долгого раздумья Елена Никитишна решила ехать назад к доктору, у которого, вероятно, есть уже ответ от Галицкого. Пусть он позволит хоть в коридоре где-нибудь приютиться поблизости мужа. Опять поплелся извозчик со странною старухою. Ее почему-то все находили странною старухою, а не просто старушкой. Это еще обиднее.

Уже совсем вечерело, когда Елена Никитишна вторично добралась до больницы умалишенных. Директора не было дома. Дежурный фельдшер разрешил подождать.

– Нельзя ли справиться, как положение Коркина?

– Плох, как и прежде.

– А все-таки пошлите справиться.

– У нас не дают справок… Много больных, когда же тут справляться!

Елена Никитишна поместилась в уголке кожаной кушетки и, съежившись, совсем ушла в себя. Кажется, ей теперь еще хуже, чем было до сих пор!

– Директор приехал, пожалуйте, – сказал ей сторож.

Она пошла медленной, ленивой походкой наверх в квартиру директора.

– Боже, я, кажется, сама схожу с ума…

– Ответ получен, – встретил ее директор, – и самый утешительный. Галицкий просит сделать все возможное для вас. Если угодно, можете завтра взять вашего мужа в частную больницу, ему там будет лучше. Сторож, позовите дежурного фельдшера, он вас проводит.

Через минуту фельдшер явился.

– Вам к кому?

– К Коркину, в седьмую палату.

– Его уже нет там. Он в покойницкой.

– Как?! Разве…

Елена Никитишна не могла выговорить «умер».

– Скончался.

Елена Никитишна, как подкошенный сноп, свалилась на руки подбежавшего директора.