Саратовцы почти на руках вынесли оправданную Елену Никитишну. Из них никто не сомневался, что Коркина будет оправдана, но они спешили выразить ей свои чувства и сколько-нибудь облегчить ее страдания.

– Зачем, зачем… – шептала она. – О, как я несчастна!

Никто из окружающих не мог понять истинного горя Елены Никитишны. Они считали, что все несчастье ее заключается в пережитом позоре, физических лишениях, скандалах и тому подобное. Между тем Коркина сама шла на все это и находила в нем единственное утешение; ссылка в каторжные работы была бы для нее настоящим утешением и доставила бы примирение с совестью, душевный покой.

Теперь ей объявили, что она свободна. И теперь вот, перевезенная из тюрьмы в лучшую гостиницу, она ломала в отчаянии руки. Ее уютный, красивый номер был завален цветами, букетами. На столе лежала пачка приветственных, сочувственных писем. От прокурорского надзора она получила документы и деньги принадлежащего ей состояния, простирающегося до ста тысяч рублей, кроме собственного дома у заставы и запечатанных лавок. Таким образом, она могла бы считаться очень состоятельной женщиной и прожить остаток дней беззаботно, в полное удовольствие, но… Она ничего не видела и не замечала, кроме мучивших ее призраков Смулева и Коркина!

«Еду немедленно к мужу в Петербург, а там… Там…» – думала она.

На второй день своего оправдания Коркина объявила окружающим, что она едет в Петербург к умирающему мужу. Все одобрили это решение; но напрасно уговаривали Елену Никитишну привести в порядок свои дела, разобраться в документах. Ведь второй год все брошено на произвол судьбы: ни она, ни Илья Ильич не могли следить за своим состоянием.

– Зачем мне все это? Один муж в могиле, другой почти в гробу, детей нет, а мне… Мне кандалы нужны, а не золото.

И, бросив все, Коркина уехала…