Прошло уже две недели, как бедный Тимофей Тимофеевич лежит в полном параличе, без языка и движений. Он все понимает, видит, слышит, но проявить свою волю не может никак! Ни спросить или узнать, ни приказать сделать или подать! А между тем сколько волнующих его событий!

Особенно беспокоился старик по вечерам, в сумерки, оставаясь один со своими мрачными думами. Ганя рано укладывалась спать и скоро засыпала; покойный крепкий сон укреплял ее силы. Павлов уходил спать в фельдшерские комнаты, и больной чувствовал себя в эти долгие часы совершенно одиноким. Однажды ему показалось, что вот открывается дверь и входит Макарка. Входит таким, каким он помнит его около своей постели, когда он открыл ему свои карты! Макарка сделался еще злее, ожесточеннее, он подходит к нему, протягивает кулачищи. Павлов только что вышел, простившись с ними до утра и пожелав покойной ночи. Ганя уснула. У Макарки блеснул в кулаке нож, глаза его засверкали, а Тимофей Тимофеевич не может двинуть рукой, не может пошевельнуться, даже закричать. Больной сделал нечеловеческое усилие над собой, чтобы отогнать призрак, и вдруг… закричал «спасите». Ганя вскочила и спросонья не могла понять, в чем дело. Вбежал фельдшер, сестра милосердия. Тимофей Тимофеевич сидел на кровати и тяжело дышал.

– Ганя, – произнес он, – слышишь ли, я, кажется, говорить начал, Ганя!

Петухов протянул руки и привлек к себе дочь. Через минуту прибежал Павлов с доктором. Увидев Петухова сидящим и в объятиях дочери, Павлов пришел в неописуемый восторг.

– Тимофей Тимофеевич, – воскликнул он, – неужели вы поправились?!

– Поправился, дорогой мой, Господь помиловал меня.

– О, какое счастье!

– А где Макарка? Я видел его окровавленного, с ножом в руке! Или это был призрак? – продолжал Тимофей Тимофеевич.

Он говорил медленно, запинаясь, но совершенно ясно и внятно.

– Вы не могли видеть его, Тимофей Тимофеевич, – отвечал Павлов, – он теперь сидит арестованный под запорами и замками.

– Ну смотрите, дети мои, что-нибудь не так. Мои видения не бывают напрасны. Или он убежал, или умирает теперь, но что-либо произошло. Вспомните мое слово. Я видел его так же ясно, как вот сейчас вижу.

Старик, страшно исхудавший, обессиленный, опустился на подушки, не выпуская из рук шеи дочери.

– Ганя, Ганя, моя дочь несчастная, неужели опять этот злодей вырвет тебя от меня?!

– О каком злодее вы говорите? Ганя – моя невеста, и я до последней капли крови буду защищать теперь ее.

– Дорогой мой! Ганя принадлежит теперь вам больше, чем мне! Я погубил ее, а вы спасли от гибели! Нет здесь Степанова, мне хотелось бы прежде всего, как я начал говорить, сказать ему спасибо. Да, Степанов доказал свое великодушие и преданность нам! Я виноват перед ним не меньше, чем перед дочерью.

– Ну, теперь, – произнес врач, – нам остается только поздравить всех вас, господа, с выздоровлением! Завтра вы можете выписаться из больницы. Помните только, что обоим больным нужно первое время соблюдать осторожность, беречь себя и пуще всего не волноваться. Я советовал бы вам уехать из Петербурга хоть на месяц.

– Это самое лучшее, – радостно подхватил Павлов. – Поедемте в Москву, я устрою там свой переход в единоверие, и, может быть, мы сыграем свадьбу!

– Ну пожалуйста, не говорите вы ничего о свадьбе! Грешно и неприлично теперь думать об этом! Бедная Ганя еще не похожа сама на себя, я только что поднимаюсь со смертного одра, а вы толкуете о свадебном пире! Если Бог благословит, то это будет впереди! Нужно еще покончить с первым мужем! Макарка не оставит нас в покое! Ох, предчувствую я недоброе! Упаси, Господи, и помилуй.