Наступил день суда. Елена Никитишна провела уже несколько дней без сна и металась в своей каморке старой губернской тюрьмы. Прокурорский надзор еще раз запросил петербургскую сыскную полицию относительно Макарки-душегуба и получил ответ, что за всеми принятыми мерами до сих пор злодея поймать не удалось и даже генеральная облава на Горячее поле не принесла никаких результатов.
Тогда дело о Коркиной было выделено и назначено к слушанию отдельно. Впуск в залу пришлось сделать по билетам, которые нарасхват были разобраны. Большинство саратовцев лишены были возможности присутствовать на сенсационном процессе, потому что зала вмещала не более ста – ста пятидесяти человек. В городе только и разговора было, что о Коркиной. В день суда, когда преступницу должны были вести из тюрьмы в залу заседания почти через весь город, на всех углах и площадях толпился народ. У ворот тюрьмы собралось свыше трехсот-четырехсот человек. Одни интересовались взглянуть на вдову Смулева, другие хотели выразить ей заверение, что не считают ее убийцей. Елена Никитишна вообще произвела на саратовцев самое благоприятное впечатление, и рассказы об ее «странном» поведении складывались в целые легенды.
На самом деле Коркина страдала и мучилась эти дни больше, чем когда-нибудь! Они видела, что очутилась в безвыходном положении: если защищаться против ложных обвинений – могут оправдать; признать же себя участницей и сообщницей Макарки-душегуба, сознаться в корыстном убийстве своего мужа она никак не могла решиться! Слишком это позорно и унизительно даже в собственных глазах, не говоря уже про мнение близких ей саратовцев, встретивших с таким сочувствием. Она покроет позором не только свою голову, но и память ее почтенных родителей, дедов, которые свыше десяти поколений известны были в Саратове за людей высокой честности, порядочности.
Замок в дверях каморки щелкнул, и на пороге появились жандармы.
– В суд?! А, поняла, поняла.
Коркину повели между двух жандармов, взявших сабли наголо.
Не успели они выйти со двора, как толпа их окружила. Напрасно жандарм, шедший впереди, «просил честью» дать дорогу, напрасно тюремная стража расталкивала толпу: народ тесным кольцом окружил конвой и рвался к преступнице. Пришлось немедленно подать карету и усадить в нее арестантку, но и тут сотни голов тянулись к окошкам, кланялись Коркиной, кричали что-то и бросали цветы.
– Она наша, она невинна, она жертва Смулева, а не убийца; мы знаем, спросите нас, мы девочкой еще знали ее, – слышались возгласы.
Карета остановилась у подъезда большого, старого здания. Несколько сторожей раздвинули толпу и помогли жандармам провести арестантку. Кто-то бросил ей букет, но стражник откинул его обратно в толпу. Когда они скрылись в коридоре, Елена Никитишна вдруг остановилась и схватилась за грудь. Сердце забилось так сильно, что она не могла дохнуть, и лицо покрылось мертвенною бледностью.
Суд был уже в сборе. Прокурор-обвинитель весело болтал с председателем.
– Мы живо кончим, без защитника! Мне свидетели вовсе не нужны. Если наша интересная подсудимая признает себя виновной, можно обойтись и совсем без свидетелей.
– Я тоже не задержу: моя речь не займет более четверти часа! Особенно нечего распространяться.
Никогда еще саратовский суд не видел в своих стенах такой массы народа. Все места, проходы и коридоры были набиты, несмотря на ограниченное число билетов. Все с напряженным нетерпением смотрели на скамью подсудимых, где сейчас должна появиться «интересная подсудимая».
– Суд идет!
– Введите подсудимую!
В этот момент можно было расслышать полет мухи. Дверь открылась, и на подножке позорной скамьи показалась седая старушка в глубоком трауре.
– А где же Смулева-Коркина? – шептались зрители.
– Это она и есть.
– Не может быть! Она – молодая, красивая.
– Объявите суду ваше звание, имя и фамилию, – возгласил председатель.
– Жена купца, Елена Коркина, по первому мужу Смулева, – твердо произнесла старушка.
– Вам двадцать девять лет от роду?
– Да…
– Веры православной?
– Да…
По исполнении всех формальностей, занявших около часа, началось чтение обвинительного акта. Когда секретарь кончил, председатель обратился к подсудимой:
– Признаете ли себя виновной?
– Это ложь и клевета! – почти крикнула Коркина таким голосом, что все вздрогнули.
– Подсудимая, призываю вас к порядку. Расскажите, как было дело?
– Не хочу! Я протестую только против лжи!
Прокурор переглянулся с председателем и удивленно пожал плечами:
– Хорошо, мы спросим свидетелей.
Потянулся скучный, длинный и утомительный процесс. Землекопы рассказывали, как они нашли труп Смулева, понятые описывали формальности составления протоколов, саратовцы подтверждали свое знакомство с супругами Смулевыми и так далее. Ни прокурор, ни Коркина не предлагали никаких вопросов и слушали совсем равнодушно. Зрители стали скучать.
Но вот важное показание дяди Елены Никитишны, который вместе с ее покойным мужем искал ее в доме.
– Но вы подсудимую так и не нашли тогда?
– Нет.
– А где и когда нашли?
– Утром в саду, без чувств.
– А Смулева тогда уже не было?
– Не было.
– Значит, подсудимая могла убить мужа вместе с Макаркой и после упасть в обморок?
Свидетель молчит.
Коркина вскочила, гордо выпрямилась и произнесла:
– Нет, не могла! Вы, господин прокурор, умышленно сбиваете свидетеля!
– Подсудимая, еще раз приглашаю вас к порядку.
– Пригласите и прокурора к порядку в его вопросах свидетелю. Вы слышали, к чему он привел моего дядю? Разве вы для издевательства вызываете свидетелей?
– Что вы хотите сказать?
– Я хочу сказать, что поиски моего мужа и дяди кончились в четыре часа утра, а нашли меня в семь часов, то есть через три часа; между тем врачи констатировали, что я была в обмороке от десяти до двенадцати часов, то есть с четырех до шести часов вечера. Так, господин председатель?
– Да, в деле это имеется.
– Так как же я могла между четырьмя и семью часами утра убить мужа, да еще с Макаркой?! Говорите, господин прокурор!
– Не обращайтесь, пожалуйста, к прокурору.
– Судите меня – это ваше право! Но клеветать, издеваться надо мной вы не смеете.
И Елена Никитишна села. Глаза ее метали искры. Прокурор опять переглянулся с председателем. Допрос продолжался по-прежнему скучно, монотонно.
– Скажите, свидетель, вам неизвестно ничего об отношениях подсудимой к одному чиновнику в Саратове? – спросил прокурор домовладельца, у которого жили Смулевы.
– Ничего решительно. И никто в Саратове ничего до сих пор не знает.
– Я сама скажу господину прокурору, – встала Коркина, – что была любовницей этого чиновника. Да, была! Это мое преступление, за которое я как милости прошу каторги! Еще я виновна в том, что не донесла на этого человека! Он сказал мне про задуманное убийство, и я упала в обморок, после заболела горячкой. Но, когда поправилась через полтора месяца, я должна была донести! А я поверила ему, что муж уехал, как хотел раньше. Да! Вот мои преступления, тяжкие преступления, и я молю у вас каторги!
Допрос кончился только к вечеру. После перерыва началась речь прокурора:
– Господа присяжные! Перед вами жена Смулева, которая, по предварительному уговору с любовником, наняла убийцу для мужа, теперь спустя восемь лет, принесла повинную. Страх ли перед угрозами шантажиста или проснувшаяся совесть руководили ею – для нас безразлично; но во всяком случае раскаяние только смягчает вину, а не оправдывает.
Прокурор подробно развил свои доводы и закончил:
– Подсудимая просит у нас каторги. Рисуется она или точно искренне хочет загладить свое преступление – это дело ее, но я также прошу у вас для нее каторги! Пусть смерть Смулева будет отомщена хоть на ней! Любовник-сообщник умер, наемный убийца не разыскан, остается одна она, и пусть над ней свершится правосудие.
– Вам принадлежит последнее слово, – обратился председатель к Коркиной.
– Господа судьи, – твердо произнесла подсудимая, – я прошу у вас каторги и не думаю, чтобы вы нашли это рисовкой! Посмотрите на мои морщины и седины – они красноречивее слов прокурора. Рисоваться умеют только профессиональные обвинители, защитники и преступники! Рисовался перед вами и прокурор, который искусно лавирует между правдою и ложью, искусно играет словами! Это его профессия! Он и вчера сидел на этом кресле, и завтра будет сидеть, а я перед вами первый и последний раз! Я умоляю вас еще раз обвинить меня без всякого снисхождения, сослать меня в бессрочную каторгу! Умоляю как о великой милости для меня, потому что я без того довольно страдала; нет больше сил у меня! Но я требую у вас, как у судей, совести: я не сообщница, я не убийца своего мужа! Кровь Смулева на мне, я виновна, что не донесла об убийстве его, когда поправилась, я пойду в каторгу, но вы засвидетельствуйте, что у меня даже помыслов не было искать его смерти, у меня не было никакого злого умысла!
Коркина села. Она схватилась за сердце и побледнела.
Председатель вручил присяжным заседателям вопросный лист и сказал краткое резюме. Они удалились. Не успела публика выйти в коридоры, как раздался роковой звонок. Все хлынули обратно.
– Виновна ли, – начал читать старшина присяжных, – подсудимая Коркина в том, что по уговору с другим лицом наняла наемного убийцу, который и умертвил ее первого мужа?
Ответ:
– Нет, не виновна.
– Если подсудимая не виновна по первому вопросу, то не виновна ли она в сокрытии преступления, совершенного хотя и без ее участия, но с ее ведома?
Ответ:
– Нет, не виновна.
– Подсудимая Коркина, объявляю вас свободной.
– Как свободной? Нет, не хочу! Я прошу каторги! Я не пойду отсюда! Ради Бога, пощадите!
С оправданной подсудимой сделался истерический припадок.
– Доктора, скорее доктора!