Павлов так и не смог сговориться с «дурой-бабой» – женой пьяницы Куликова.

Он решил наконец обратиться к содействию местной полиции, которая должна же знать, где известные пропойцы обыкновенно проводят время. Действительно, пристав второй части, ведающий квартал, где жил и Куликов, очень любезно сообщил, что все орловские пропойцы обыкновенно бродяжничают на постоялых дворах окрестностей Орла или же по линии большого шоссе на третьей, седьмой и девятой версте, где находятся кабаки и притоны. Куликова страшно перепугалась, опасаясь, что барин потребует обратно пять рублей, но барин дал ей еще три рубля и отпустил домой, он только просил, если Куликов вернется в его отсутствие, непременно задержать его и не выпускать из дому. В тот же день, несмотря на проливной дождь, Павлов взял хорошего извозчика и поехал по кабакам.

Мрачную, смрадную и убийственную атмосферу представляют кабаки петербургские или московские, но притоны в провинции еще хуже! Там уже ничем не стесняются и никаких границ безобразий не признается! Кабаки занимают чуть ли не курную избу, в которой пьют, скандалят, дерутся, спят и, выспавшись, начинают опять пить, снимая с себя и отдавая целовальнику все постепенно до последней рубахи. Попади пьяница однажды в эти дебри, он, кажется, потеряет все права человека и превратится в некого жалкого парию, над которым властвует и царствует целовальник.

Трудно описать, с каким отвращением Павлов, никогда не посещавший вообще никаких трактиров и не пивший ничего хмельного, начал осмотр постоялых дворов. В первом же у него закружилась голова, и он едва не лишился чувств. Целовальник, увидав непривычного посетителя, поспешил к нему с предложением услуг:

– Пожалуйте наверх; там есть комната почище.

– Благодарю, мне не нужно комнаты, – ответил Павлов, – я зашел только узнать, нет ли тут Куликова Ивана? Вы знаете Куликова?

– Мы фамилий не знаем. Как его прозвище?

Павлов остановился в недоумении: прозвища Куликова он не знал и не догадался хоть это узнать у его жены.

– Кто он, откуда, как выглядит? – продолжал допрашивать целовальник.

– Он башмачник из Орла, Иван, лет двадцать пьет запоем, в Питере был и этапом выслан.

Целовальник зажмурился, стараясь припомнить по этим приметам своего посетителя.

– Нет, башмачника орловского у нас нет. Может быть, не башмачник? Басонщик из Орла у нас есть, только того не Иваном звать…

Павлов поспешил выскочить на свежий воздух. Он видел, с каким пристальным вниманием все гости кабака смотрели на него. А он, бледный, с разболевшейся головою, стучавшими висками, едва стоял у стойки.

На воздухе ему сразу сделалось лучше, и он скоро пришел в себя. Извозчик повез его в другой кабак. Обстановка и все атрибуты те же, только этот притон еще больше и многолюднее. Павлов предложил тот же вопрос о Куликове и опять описал его приметы. Целовальник не задумываясь ответил:

– Такого не знаем…

– Но, помилуйте, ведь он двадцать лет пьянствует запоем: неужели не приходилось вам его видеть?!

– Вам нужно кличку его знать, а иначе не найдете.

– Да где же я узнаю его кличку?!

– Не могу знать! А вам зачем, собственно, понадобился какой-то пропоец? Какой толк от него?

– Нужно…

Павлов не хотел вступать в пространные объяснения при толпе любопытных слушателей и вышел из кабака.

Оставалось еще шесть притонов около Орла и затем четыре на шоссе.

– Не лучше ли, барин, вернуться вам теперь, – предложил извозчик, – а то ночное время наступает, как бы греха не вышло! Бродяги нарочно заведут с вами спор, а после…

– Что после?

– Оберут, а нет, так и укокошат! Тут это недолго!

Павлов согласился. Действительно, ночью трудно производить поиски. У него есть еще два дня. Лучше он заедет к Куликовой и осведомится насчет клички ее мужа. Повидается с сыщиком, посоветуется.

– Ну, поезжай в город, – приказал он, – а завтра пораньше подай утром, мы опять сюда приедем.

Извозчик ударил кнутом и поехал полною рысью. Ему самому хотелось выбраться из этого глухого квартала, где и для извозчика небезопасно. Оборванные бродяги ходят группами, толпами и нередко нападают на проезжающих и проходящих. Павлов вернулся в номер гостиницы. Сыщик еще не спал и не без иронии окликнул:

– Ну что, нашли?

– Больно скоро хотите, – произнес недовольным тоном Павлов и, не вступая в дальнейший разговор, начал укладываться.

Наутро, чуть свет, Павлов проснулся. Утро было чудное, ясное, теплое. Сыщик крепко спал еще, когда Павлов вышел из гостиницы и направился к хижине Куликовых. «Дуры-бабы» он не застал уже дома. Она была на поденщине.

– Опять неудача! Судьба сама меня преследует! Нехорошее, видно, дело я задумал! Чужую жену у мужа отбиваю! Господи! Да разве я отбиваю?! Ведь я одного слова никому не сказал! И не видел Гани с тех пор, как она невестой стала другого! Из мыслей выкинул совсем! Вот пусть будет воля Божия! Объеду все кабаки, побываю везде и обратно в Питер. Судьба так судьба! Забуду и думать о ней! Непременно забуду.

Павлов вернулся в гостиницу, где его уже ждал извозчик. Он молча сел и велел ехать.

День начинался жаркий, почти знойный. Солнышко палило, но Павлов не замечал его. В нем происходила внутренняя борьба, заставлявшая его сильно страдать.

– Пожалуйте, барин, кабак Судакина, – вывел его из раздумья извозчик, остановившийся у ворот полуразрушенного деревянного дома с запертыми ставнями.

– Да ведь он закрыт, – произнес Павлов, не сходя с дрожек.

– Нет, не закрыт, это они от жары закрывают. День сегодня знойный, – ответил извозчик и, соскочив с козел, постучал в ставни кнутом.

Ставня приоткрылась, и высунулась голова с густыми кудрями самого Судакина.

– Скажите пожалуйста, – обратился к нему Павлов, – нет ли у вас Куликова Ивана, сапожника из Орла?

– Нет, такого не знаем.

И голова скрылась.

– Теперь куда? – спросил извозчик.

– Дальше… Надо все кабаки и постоялые дворы объехать.

Извозчик почесал в затылке, дернул вожжи, чмокнул губами, и лошаденка потащилась. Жара становилась нестерпимой. Ехать приходилось по открытым местам. Пот крупными каплями выступал на лбу Павлова, но он не обращал ни на что внимания. Поочередно они останавливались у каждого вертепа, везде Павлов предлагал один и тот же вопрос, получая в ответ:

– Нету…

С покорным терпением велел он ехать на третью версту, потом на седьмую и девятую.

«Сегодня же поеду в Курск, оттуда в Харьков и затем обратно в Петербург», – думал он.

Лошаденка тащилась под палящим солнцем почти шагом. На шоссе не видно было ни проезжих, ни прохожих. По сторонам пыльной дороги шел мелкий кустарник и болотистые кочки. Три версты они тащились более часа.

– Барин, дозвольте здесь лошадку накормить, – взмолился извозчик, – совсем измучилась.

– Покорми. Сколько же тебе времени нужно?

– Часа три. Отдохнуть-с надо, а то и есть не может!

– Делать нечего. Но что я буду тут три часа делать?

Павлов вошел в постоялый двор, велел поставить себе самовар и дать закусить на вольном воздухе. Хозяин вынес столик на заваленку и предложил приготовить яичницу на молоке.

– Отлично, – согласился Павлов. – А что, любезный, не знаешь ты пропойцу-башмачника из Орла, Куликовым звать?

– Не могу знать. Это вам, барин, лучше у товарищей его порасспросить. Тут у нас двое есть из Орла. Прикажете позвать?

– Позови, позови, голубчик.

Через несколько минут на столе появился самовар, яичница. Павлов с большим аппетитом принялся за завтрак. Хозяин привел двух оборванцев, с подбитыми, припухшими физиономиями.

– Куликова из Орла они не знают, – произнес он, – у них по фамилии не зовут никого. Надо имя или прозвище знать.

– Имя Иван Степанов.

– И-ван? Нет, – протянули бродяги, – такого не слыхивали.

– Башмачник он, – продолжал Павлов, – В Петербурге был, оттуда этапом выслан. У него жена, дети…

– В Пи-те-ре, постойте. Есть такой из Питера, башмачник, годов двадцать пьет.

– Вот-вот, он самый!

– Только его не Иваном, а Макаркой прозывать.

– Как Макаркой?!

– Так, его все Макаркой прозывают. Он, слышь, в этапе шел Макаркой, так потом и прозывать стали!

Павлов торжествовал.

– Он и есть! Он, он! Макаркой назвался, а по-настоящему Куликов. Где же он?

– Он там, в пригороде, у Судакина.

– У Судакина я спрашивал.

– Да вы спрашивали Ивана Куликова, а он Макарка.

– Голубчики мои, если бы вы сбегали к Судакину и привели его. Это три версты – вы мигом слетаете, а я подожду, лошадь ехать теперь не может. Я вам по три целковых дам!

– По три? С нашим удовольствием. Через полтора часа представим. Алеша, бежим? – обратился один бродяга к другому.

– Бежим.

– Так вы, барин, пообождете нас?

– Еще бы! Разумеется, обожду.

Бродяги убежали. Хозяин, довольный, услуживал Павлову.

– Удивительно, барин, какое такое дело у вас может быть до Макарки. Это самый непутевый человек: он в этапе паспорт даже продал и Макаркой прозвался.

Павлов рассказал всю историю с Макаркой-душегубом, назвавшимся Куликовым.

– Ишь, дела-то какие! И у вас в Питере-то, знать, живут не лучше нашего! Эх, за грехи, видно, Господь прогневался на Русь православную.