Тимофей Тимофеевич сидел у себя в кабинете с Ганей и Степановым, когда прибежал запыхавшийся околоточный надзиратель с ключом от квартиры Куликова и рассказал прискорбное происшествие с его зятем, которого чуть не задушил Илья Ильич Коркин.

Старик Петухов с испугом и тревогою выслушал полицейского.

– Надо скорее ехать к нему в клинику! – проговорил он со слезами в голосе и встал.

– Постойте, Тимофей Тимофеевич, – остановил его Степанов, – настало время открыть вам истину. Не тревожьтесь жалеть вашего зятя. Если его задушил Коркин, то надо радоваться, а не сокрушаться.

– Что вы говорите?! Я ничего в толк не возьму. Радоваться, что зятя задушили?

– Слушайте…

И Степанов подробно рассказал старику про их поиски с Павловым, про поездки в Орел, про начавшееся дознание. Степанов не знал еще, какие веские улики собраны были Ягодкиным, и не знал, что Густерин переменил уже свое мнение о Куликове. Но и того, что он знал, было слишком много для старика. Тимофей Тимофеевич слушал с напряженным вниманием, уставив глаза на Степанова, и на лице его отражался ужас. Он не прерывал говорившего ни одним вопросом, хотя многое показалось ему чем-то сказочным, легендарным, фантастическим, невозможным.

Когда Степанов кончил, Петухов все еще продолжал его слушать и смотреть на него тем же пристальным взглядом. Он как бы застыл в одном положении, не в состоянии ориентироваться и сообразить то, что ему сообщили. Ганя испуганно бросилась на шею отца и зарыдала.

– Дочь моя, – простонал старик, – во сне все это я слышу или наяву? Правду он говорит?

Ганя не могла ничего ответить сквозь рыдания. Степанов продолжал:

– С минуты на минуту мы ждем телеграммы от Павлова. Как только они привезут настоящего Куликова – ваш зять будет арестован. Начальник сыскной полиции Густерин сомневается еще, точно ли Иван Степанович – Макарка-душегуб, но во всяком случае он самозванец, скрывающийся под чужой фамилией!

– Господи! С нами крестная сила! Да как же это может быть? Ганя, Ганечка, дитя мое!

И, склонив свою седую голову над рыдавшею дочерью, Тимофей Тимофеевич тихо заплакал.

– Ганя, милая, ты носишь в себе наследника и потомка Куликова; ты законная жена этого злодея, и еще одному Богу известно, как мы с ним разделаемся. Конечно, я своею грудью защищу тебя, отдам всю кровь до последней капли за тебя! Но долго ли я буду с тобой?! Не сегодня завтра ты можешь остаться одна с ним! Одна! Понимаешь ли ты это?!

– Но, папенька, неужели брак нельзя расторгнуть, если он самозванец?

– Зовут ли его Петром или Иваном, ведь ты с ним венчалась! Ты его жена! Только когда окажется, что он беглый каторжник, ты будешь свободна, но докажут ли это? Сам Густерин не верит! Не верится и мне.

И он поник головой, а по морщинистым щекам медленно катились, одна за другой, крупные слезинки.

Весь этот день Тимофей Тимофеевич просидел над плачущей дочерью. Оба они ясно сознавали свое безысходное горе, облегчить которое никто не мог.

На следующий день Степанов переехал со всем семейством на завод Петухова и вступил в управление делами. Он навел справки о состоянии здоровья Куликова и узнал, что «удавленник» поправляется, опасность миновала. Это известие очень его опечалило, тем более что от Павлова до сих пор не было телеграммы. Неужели опять он явится поздно, когда выздоровевший Куликов, по праву мужа, силой увезет Ганю, увезет в глухую провинцию и там доконает?

Степанов долго не мог решиться сказать Гане о выздоровлении ее мужа. Бедняжка надеялась, что петля Коркина сделает ее свободной и все мучения ее кончатся. Она не смела даже самой себе признаться в этих «жестоких» мечтах; ей казалось преступлением желать смерти даже такому лютому врагу своему, как муж, но… Инстинкт самосохранения, не зажившие еще раны на теле, ужас будущего, непреоборимое отвращение к злодею – все это брало верх над человеколюбием.

Ганя уже несколько раз спрашивала:

– Что, умер он?

– Не знаю еще, нет ответа, – уклонялся Степанов.

Наконец он должен был сознаться:

– Не надейтесь, Агафья Тимофеевна, врачи сказали, что он поправляется.

– Поправляется, – повторила она с дрожью в голосе, – что ж, видно, такова воля Божия. А от Павлова нет телеграммы?

– Нет.

– Опять, – простонала она, – хоть бы умереть! Ах, как тяжело, как тяжело! Я не перенесу, Николай Гаврилович, чувствую, что не перенесу! Последние ночи я не смыкаю глаз. Боли в животе невыносимые! Не говорите только папеньке.

– Агафья Тимофеевна, лучше послать за доктором. Вам нужны теперь силы. Так нельзя.

– Силы? На что мне силы! Я мечтаю о смерти, как о высшем благе! Часто думаешь, отчего другие накладывают на себя руки, и ничего. А я боюсь, боюсь. Не смерти боюсь, нет, а противления воли Божией, дерзновения предстать перед Ним удавленницей! Какое я право имею самовольно перейти в тот мир? Господь карает меня за слабую веру.

Степанову хотелось успокоить несчастную женщину, но он не находил, что сказать ей. В самом деле, если Павлов, как и первый раз, опоздает, Густерин прекратит дознание, что тогда делать? А Густерин говорил, что он знает Куликова. Он может рассказать ему про заявление, жалобу.

И Степанов волновался не меньше Гани. Старик Петухов тоже спрашивал раз пять о здоровье Куликова и, когда узнал, что он поправляется, упал духом.

Рано утром Петухов послал человека в больницу за справкой. Тот вернулся и объявил, что Куликов сегодня выходит совсем здоров. Как громом поразила всех эта роковая весть.

– Надо готовиться к визиту, – проговорил старик, – а ты, Ганя, не выходи из своей комнаты. Я сам переговорю с ним и постараюсь кончить.

Петухов напускал на себя храбрость, но чувствовал, что в ожидании этого визита у него подкашиваются ноги, мерещится в глазах. Откуда взялась эта трусость, которой он никогда не знал в жизни? Куда девалась его твердая решимость, не покидавшая его всю жизнь? Увы! Старик видел, что он ставит на карту все, а противник его, ничем не рискуя, имеет много шансов впереди! Борьба не равна, а исход борьбы стоит жизни его дочери!

– Иван Степанович приехали, – доложил слуга.

Старик вскочил:

– Боже, да будет воля твоя!