Неожиданная «неприятность», происшедшая с Иваном Степановичем Куликовым, показала, насколько велика его популярность среди торгово-промышленного мира столицы, особенно же заставы. Оказалось, что собутыльничество, попойки, кутежи и швыряние денег создали ему множество друзей среди весьма почтенного общества, именуемого «столичным купечеством». Никто не интересовался ни происхождением капиталов Куликова, ни его прошлым; никому не было дела до его зверского обращения с женой, столкновений с тестем; никому и в голову не пришло, что в истории с Коркиным Иван Степанович мог сам быть кругом виноват. Напротив, все знали, что Куликов богат, щедр, умеет на славу угостить приятелей, – значит, он милейший, прекраснейший и добрейший человек. А если он истязает жену и ссорится с тестем, то это дела семейные, до которых посторонним нет дела. И вот в первый же день помещения Куликова в больницу его посетили: владелец басонной мастерской[16], оптовый торговец кожевенным товаром, содержатель «салошки», владелец трех домов у заставы и крупный мясоторговец. Эти пять человек были особенно дружны с ним и часто пользовались его широкими попойками. Они немедленно разнесли весть о «неприятности», приключившейся с Куликовым, по всему городу и везде прибавляли то же:

– Бедненький Иван Степанович! Человек-то он прекрасный, ужасно жаль! Подумайте, чуть совсем не погиб.

– Да, да! Это удивительно! Замечательно хороший товарищ!

И навестить Куликова ехали со всех сторон. Оставляли карточки, записки, стремились лично выразить ему свое искреннее соболезнование.

Куликов три дня провел в больнице и принял до сорока визитов своих друзей. Это его радовало и утешало. Он беспокоился только, что его не посетил никто из домашних. Петухов и Ганя, он не сомневался, что не придут; они рады были бы, если б Коркин совсем его задушил, но почему ни разу не пришел его сообщник-рабочий? Из-за этого он ничего не знает, что делается на заводе. Переехал ли Степанов? Как ведет себя жена? Он раньше замечал, что между ними существует какая-то дружба.

«Неужели Ганя находится с ним в преступной связи», – вдруг пришло в голову Куликову, и он заскрежетал зубами от ярости. В самом деле… Где у него были глаза? Сколько раз он встречал Степанова около своего дома, когда они только что повенчались! Даже после увольнения Степанова он не раз встречал его на заводе… Ему рассказывали о дружбе управляющего с дочерью Петухова, но он не обращал на это внимания. «Ах я, телятина! Они теперь благодушествуют там вместе!»

И Куликов корчился от бессильной злобы на кровати, ворочал налившиеся кровью глаза и сжимал кулаки с такой силой, что хрустели пальцы.

– Постойте же, презренные! Я с вами разделаюсь! Дайте мне только встать! О, вы со мной расплатитесь!!

Как большинство больных быстро поправляется под влиянием душевного покоя и тишины, так Куликов стал чувствовать себя гораздо лучше, придя в присущий ему бешеный экстаз. Он почуял кровь, страдания своих врагов, и его потянуло на свободу.

– Доктор, я совсем здоров, позвольте мне выписаться из больницы! – обратился он к ординатору палаты при вечернем обходе.

– Да, вам гораздо лучше; если желаете, я разрешу вам завтра выйти из больницы.

– А мой голос?

– Это пройдет не скоро. Может быть, останется на всю жизнь. У вас повреждены голосовые связки. Благодарите Бога, что живы остались! Вы были на самом краю гибели!

Куликов не умел никого благодарить. В его жизни и в его лексиконе такого слова никогда не было! И теперь он злобно смотрел на доктора, который так легко относится к его теперешнему голосу и рекомендует еще благодарить! Проклятый, сумасшедший Коркин! Второй раз он его чуть-чуть не отправляет на тот свет, ну, теперь попадись только!!

Всю ночь Куликов почти не спал от мучившей его злобы.

Только под утро Иван Степанович заснул, но сон его был тревожный, прерывистый. Он бредил, кричал и просыпался каждые полчаса. В девять утра доктор опять обошел палату и дал Куликову билет на выход из больницы.

– Вас там ждет рабочий какой-то, – сказал доктор, – пусть он отвезет вас, вы еще слабы.

– Рабочий? А, наконец-то!

Куликов поспешно спустился в контору больницы, где увидел своего шпиона-сообщника.

– Отчего ты до сих пор не был?!

– Помилуйте, Иван Степанович, каждый день прихожу, но меня не допускают к вам.

– Доложить велел бы!

– Говорил – не слушают! Каждый день приходил, извольте сторожей хоть спросить.

– Рассказывай скорее, что там делается! Знают ли они о моей болезни? Почему ни тесть, ни жена не навестили меня в больнице?

– Они про вас слышать не хотят! Совсем думают разойтись с вами!

– Как – разойтись?

– Степанов теперь целые дни с ними просиживает и все настраивает против вас.

– Степанов?! Он с моей женой все вместе?!

– Вместе гуляли вчера почитай всю ночь по заводу!

Куликов стиснул кулаки и заскрежетал зубами.

– Я так и знал! Ну, погодите! А тесть? – спросил он.

– Тимофей Тимофеевич ничего. Тоже против вас. Сказал, что видеть вас не хочет!

– Ну, это-то мы еще посмотрим! Я муж его дочери, и так легко от меня не отделаешься! Однако медлить больше нельзя. Послушай, мы проедем сейчас ко мне, и я тебе передам бутылку клюквенного квасу, про которую я тебе говорил. Помнишь? С красной ниткой на горлышке!

– Помню, как не помнить, Иван Степанович.

– Постарайся сегодня же к обеду ее подать. Слышишь?

– Слышу, Иван Степанович, с полным удовольствием. Я теперь на погреб сам хожу с кухни. Мне это ничего не стоит.

– И отлично. Я буду обедать у тестя, и если увижу свою бутылку, вечером ты получишь условленное. Понял?

Они доехали до домика Куликова. Парадные двери оказались запертыми.

– Где ключ?

– А когда вас увезли без памяти, двери полиция заперла и ключ передала Тимофею Тимофеевичу.

– Беги скорей, принеси. Или нет, постой, я сам схожу.

– Ключ на кухне, Иван Степанович, я принесу, никто и видеть не будет.

– Ну, неси скорее, только тихонько.

Через пять минут они вошли в дом. Все было в том же виде, как в момент визита Коркина. Даже веревка с петлей, бывшая на его шее, тут же валяется. Куликов успокоился.

«Значит, ни обыска, ни осмотра не происходило. Ни тесть, ни жена не посетили его квартиры. Тем лучше. Скоро, скоро я со всеми разделаюсь. Надо будет бросить заставу и Петербург. Схороню сначала тестя, а потом жену. Подвалы засыплю и квартиру передам. Надоело. Поеду на Волгу или на Кавказ».

Он в изнеможении опустился на кресло и, закрыв глаза, отдыхал. Дорога, волнения и последствия болезни утомили его. Он просидел больше часа и вдруг, очнувшись, закричал:

– Ты здесь?

– Здесь, здесь, Иван Степанович, не извольте беспокоиться, – ответил рабочий.

– Сейчас я передам тебе.

Иван Степанович ушел в кабинет и заперся. Через полчаса он вынес бутылку.

– Вот получи; так смотри же, постарайся сегодня к обеду. А если не успеешь – завтра. Слышишь?!

– Будьте покойны. Устроим.

Оставшись один, Куликов опять погрузился в забытье. Он был слаб, и это беспокоило его больше всего.

Теперь, когда нужно действовать и действовать быстро, энергично, слабость совсем неуместна. Больше всего его беспокоило водворение Степанова. И раньше он питал к нему какое-то инстинктивное чувство не то страха, не то ненависти, а теперь присоединилась ревность. Он не любил жену и даже не видел в Гане женщины, которая нравилась бы ему, но когда ему показалось, что его место занял другой, он пришел в бешенство.