С опухшей от нескольких ночей пьянства и оргий физиономией Иван Степанович вошел утром в кабинет тестя, где застал и жену. Петухов сидел, наклонившись над столом, а Ганя стояла возле, обвив его шею руками. При появлении Ивана Степановича оба они вздрогнули.

– Здравствуйте, папенька, здравствуй, жена, – подошел к ним Куликов.

– Здравствуй, зятек, – произнес Тимофей Тимофеевич, – а мы только что о тебе говорили: два дня не было.

– В Новгород уезжал по делам.

– Видишь ли, уехал в Новгород и не сказал ничего! А завод? Так нельзя, мой милый, делать! Я пригласил вернуться на службу Степанова.

– При-гла-си-ли! – почти вскрикнул Куликов, совершенно забыв свой нежный, минорный тон, и напускная улыбка исчезла с его лица, сделавшегося сразу суровым.

«Эге, вот ты какой», – подумал старик, уловив это превращение, и проговорил громко:

– Да, пригласил, и на днях он обещал вступить в управление; я предложил ему переехать назад в свою прежнюю квартиру.

– Но зачем вы это сделали, разве вы не знаете, что я уволил его за непочтительность и не могу быть с ним на заводе!

– Да тебе и нечего там делать. Я попрошу тебя вовсе не вмешиваться в заводские дела. Ты мне запустил так завод, что я не узнал его после болезни!

– Благодарю вас за аттестацию. Так что же прикажете мне делать в вашем доме?

– Послушай, Иван Степанович, нам нужно с тобой серьезно переговорить. Ведь я совсем не знаю, какие у тебя дела, чем ты занимаешься, что ты делал в Новгороде два дня, зачем туда ездил, да и ездил ли еще?! Правда, я несколько поздно спохватился, но во всяком случае, лучше поздно, чем никогда!

Куликов слушал молча, опустив голову; он успел овладеть собою, но все еще не мог прийти в себя от неожиданности; в последнее время у него промахи следуют за промахами: как мог он не позаботиться завести около себя на заводе верного человека – шпиона, который доносил бы ему все, что происходит?! Слишком он понадеялся на себя, на свои силы!

– Ганя, что произошло? – обратился он к жене, стоявшей все время молча, не переменив положения.

– Я только что вошла и ничего сама не знаю, – прошептала она, не поворачивая головы.

– Что ж, жена, если папенька меня гонит, нам нужно вместе уходить! Я без жены не уйду!

И он приблизился к Гане. Та инстинктивно отступила по другую сторону отца, который откинулся на спинку кресла и твердо произнес:

– Я тебе сказал, что не отпущу пока Ганю от себя. Тебя же я вовсе не гоню: я только отстранил тебя от управления заводом, потому что ты все страшно запустил и по двое суток не показывал глаз. Но жить у меня в доме ты можешь! Занимайся чем хочешь. Что ты раньше делал? Какие подряды? Бери опять подряды или трактир открывай. Разве я тебе мешаю?

– Но что же это за жизнь, на бивуаках, без своего угла, почти без жены, в каком-то неопределенном положении?

– Молчи, Иван Степанович, не тебе сетовать на нас! Посмотри, как быстро Ганя у меня поправляется, а что ты с ней сделал в семь месяцев?! И ты еще смеешь меня попрекать?! Кажется, я тебе ничего не должен и попрекнуть тебе меня нечем. Скажу тебе откровенно: я был бы счастлив видеть Ганю свободной. Я не верю, чтобы она могла быть с тобой счастлива! Не сумел ты или не хотел, Бог тебя знает, но счастья ты нам не принес! Конечно, я не вправе отнять у тебя жену, но если ты пойдешь наперекор – я за дочь постою! Слышишь?!

И старик хлопнул по столу кулаком с такой силой, что все вещи затанцевали. Дрогнул и Куликов. Такой прыти у старика он не ожидал!

«Ах ты, старая обезьяна, – подумал он, – надо тебя накормить моими лепешечками, авось поутихнешь! Чего доброго, еще тут дождешься, что из дому выгонит и приданое потребует».

– Я не требую пока ничего. Я желаю только, чтобы Ганя осталась при мне до полного выздоровления, а ты можешь жить с нами и заниматься своими делами. Но мне, как тестю, было бы небезынтересно все-таки знать, какие дела у моего зятя. От твоих прежних подрядов остались, вероятно, контракты, расчеты, документы. Я желал бы видеть все это. Ты не меньше четверти века занимался делами, вероятно, есть у тебя какие-нибудь заслуги, памятники… Ты можешь показать их?

– С большим удовольствием… У меня несколько ящиков этих памятников, и я прикажу перевезти их с квартиры сюда или сам разберу и выберу для вас наиболее интересные. Я не привык хвастаться, но похвастаться есть чем! Даже несколько медалей за выставки имею!

Тимофей Тимофеевич был обезоружен спокойным самоуверенным тоном зятя и такою уступчивостью, на которую он даже не рассчитывал. Ганя почувствовала это впечатление, и ей сделалось страшно. Вернуться к этой страшной плети, к истязаниям, к унизительным издевательствам!!! Она готова была зарыдать. А старик сделался, видимо, мягче и почти ласково посмотрел на зятя.

– Когда же Степанов переезжает? Надо ему приготовить квартиру, так я переберусь к себе, – произнес Куликов тоном обиженной жертвы.

– Зачем к себе? Разве мало у нас места? Хватит, я думаю, всем. Ты отдай ему заводскую квартиру, сам живи здесь, в доме. Возьми комнату рядом со столовой. Или мало тебе? Чай, не тесно.

– Благодарю вас, папенька. Но может быть, я вас стесню?

– Стеснишь не стеснишь, теперь толковать поздно. Мне комнаты нечего жалеть, когда дочери своей я не пожалел!..

«Эге, мягче стал, – пронеслось в голове Куликова. – Очевидно, это ее шутки со Степановым; ну, попомните вы меня, голубчики! Недолго вам удастся попраздновать победу! Не на того напали!! Надо, однако, торопиться, пока Степанов не водворился; этот, кажется, лучше из всех меня раскусил, только руки коротки, не доросли!»

Куликов повернулся уходить. Видимо, роль покорной овечки, которую он разыгрывал, стоила ему огромных усилий, потому что, как только он повернулся, физиономия его приняла обычное зверское выражение, со стиснутыми зубами и выкатившимися глазами, налитыми кровью. Довольно увидеть его с таким выражением лица, чтобы понять сразу, что это за человек. Ганя видела его таким часто, и потому-то один голос его заставлял ее дрожать. Эта разбойничья голова с глазищами тигра жаждала крови, как голодный хлеба, и томилась в роли покорного зятя.

Видит она свою жертву, да взять нельзя.

– Пора, пора, – шептал он, удаляясь, – довольно терпения; дальше медлить нельзя; надо кончать со стариком и вступить в полные права хозяина.

А Петухов остался визитом зятя очень доволен, и тревожная наболевшая душа его почувствовала некоторое облегчение.

– Ганюшка, – обратился он к дочери, – что ж ты молчишь?

– Ничего, папенька.

– Что ты скажешь насчет его?

– А что?

– Есть надежды?

– Нету, папенька.

– Что ты? Отчего. Кажется, он того… Может, он и вправду ничего себе.

– Я не могу жить с ним, папенька!

– Ах, не говори так, дочь моя! Грех великий! Конечно, если нужда заставляет, супруги расходятся; но долг наш испробовать все средства, прежде чем решиться на такой шаг! Вот я пересмотрю все документы его. Может быть, окажется, что он и недурной человек. Тебя он любит. Если бы не любил, не стал и бить. Только любя бьют, дочь моя. Не зверь же он. Оно, конечно, больше я не буду тебя неволить. Нет, нет, Господь с тобой, делай как знаешь, живи у меня. А все-таки хорошо было бы с мужем жить, по закону, как церковь велит. Худой мир лучше доброй ссоры, говорили старики.

– Подождем, папенька, увидим. Божья воля…

– Подождем, доченька, подождем.

Старик обнял дочь – и они замерли в объятиях. А из дому выходил в ту минуту Куликов с одним из рабочих, которого решил подкупить. Зять злобно посмотрел на окна кабинета и прошептал:

– Скоро, скоро, старый черт, ты узнаешь меня. Недолго куражиться!..