Осиротело Горячее поле. Наступившая весна не застала здесь главных обитателей и коноводов.

Одни ему изменили, другие погибли в бою с правосудием… Затерялась тропинка к хижине Тумбы. Рябчик ушел уже в кандалах на Сахалин. Несколько бродяг попалось в обходах или задержано в окрестных кабаках, так что население Горячего поля поредело.

Больше всего с весны появилось на Горячем поле безместных. Так зовут здесь прислугу, потерявшую места: лакеи, дворники, кухарки, горничные, приказчики. Все это спившийся, спутавшийся люд, отвыкший от работы, труда и ищущий разврата, тунеядства. И сколько же их?! Не только тундры Горячего поля, но и наружная площадь, примыкающая к скотопригонному двору, переполнена этим сбродом столичного омута. Есть молодые и старые, новички и бывалые; есть художники своего дела, артисты по профессии, но попадаются и сбившиеся невольно с колеи, только что окунувшиеся в омут.

Едва солнышко садится, как со всех сторон тянутся к Горячему полю группы безместных. Женщины в больших байковых платках, мужчины в картузах, пиджаках, опорках. Многие держатся попарно, но большинство кучками в пять-десять человек. Все их имущество на себе и при себе. Ни у кого ни узелка, ни подушки. У некоторых нет даже белья на теле. На Горячее поле они перекочевывают, как на дачу, из зловонных трущоб городских лавр. Безместные считаются тысячами, и добрая половина их состоит в этом звании годами.

Все лужайки поля оживляются в восемь-девять часов вечера, когда безместные собираются «по трудам» с некоторой добычей. Кто поденно стирал, кто работал на барках, в огородах, а кто просто «стрелял» на паперти. У каждой группы есть полштоф или сороковка в кармане, есть колода засаленных карт. Они разваливаются на траве, под кустиками, и в девять-десять часов начинается оргия, иногда на всю ночь. Группы с восходом солнца тут же засыпают.

Особенно отличалась эту весну небольшая группа безместных, державшаяся особняком от остальных в густой траве за Скотопригонным двором. Здесь устроен был под большим тенистым кустом холщовый ковер, подобие стола и несколько подушек из сена. Все это роскошь, не доступная заурядным «дачникам» Горячего поля. И на самом деле, группа была незаурядная. У них игра шла на десятки и на сотни рублей, на столе появлялись бутылки мадеры, портвейна. Группа состояла из шести человек, и во главе их Игнатий Левенсон. Тот самый Игнатий, который служил у графа Самбери, когда убили несчастного камердинера. Он несколько опустился, физиономия припухла от пьянства, глаза окружены синими поволоками от бессонных ночей. С ним Катя – молоденькая, семнадцатилетняя горничная, недурненькая блондинка, служившая с Игнатием на одном дворе. Игнатий обольстил несчастную девушку и увел за собой, когда отошел от места; теперь она сделалась его постоянной спутницей и готовилась быть матерью. Компаньоны Игнатия: Мартын – старший дворник большого дома, уволенный за неисполнительность и поборы с жильцов, а другой – официант увеселительного заведения Андрей, с которого сняли «номер» за неумелый и чересчур дерзкий обсчет гостя. Оба они с девицами-подругами: первый – с кухаркой Дарьей, женщиной лет двадцати семи, а второй – с посетительницей увеселительного заведения Настюшей, ловко обиравшей, по уговору с ним, гостей. Настюша – недурненькая кокоточка; любовь к Андрею ее погубила и привела на Горячее поле; теперь, когда костюм потерял свежесть, карман опустел, из комнаты выселили, она волей-неволей сделалась спутницей Андрея.

– Наливай, – распоряжался Мартын, который теперь был богаче остальных и чувствовал некоторое превосходство над сотоварищами. Он хоть и не умел скопить капитальца, но деньжонки у него еще не перевелись, тогда как Игнатий совсем спустил свое наследство.

– Наливай, выпьем, надо спрыснуть наследника.

– Тю-тю, – протянул Игнатий, – было, да сплыло, вчера проиграл последнюю пятишку.

– Что ты? Плохо, брат, опять, значит, в камердинеры?

– Зачем баловать! Погуляем еще!

– Какое гулянье без денег.

– Будут и деньги, постой, дай срок!

– Опять наследство?

– А хоть и наследство?! У тебя не попрошу.

– У меня и просить нечего, сам без денег! Знаешь ведь – карман с дырой!

– А у кого из нас без дыры?

– У Мартына Андреевича, видишь, дом скоро покупает!

– Врите, – промычал старший дворник, злобно покосившись на «шестерку». Он не любил, когда шутили на его счет, и сам не умел шутить.

Компания выпивала и делалась разговорчивее. Настюша ухарски опрокинула рюмку и чмокнула:

– Эх, кабы не Андрюшка, жила бы я теперь большой барыней! Помнишь дядю Васю, старичка?

– Помнишь, помнишь, – передразнил Андрей, – нечего вспоминать, коли дура! Потому и не живем, что дура!

– Удивительные люди, – заметил Игнатий, – как сойдутся, так ругаться! И что это у вас за привычка? Посмотри, как мы с Катей дружно живем! И не горюем.

Настюша презрительно поглядела на бледную, похудевшую горничную и сказала:

– О чем вашей Кате горевать? Что она видела? Плиту да половую щетку? А я проживала по две тысячи в месяц, каталась на рысаках…

– Все мы катались, – перебил Игнатий, – а теперь на Горячем поле сидим! Нечего и скулить понапрасну! Пей, когда домовладелец угощает!

– Ну, ты, наследник из лавры Малкина переулка, – огрызнулся дворник.

Ночь была тихая, теплая. Вдали заливалась малиновка. Со стороны города доносились какие-то крики.

– Не обход ли? – произнес, прислушиваясь, Андрей.

– А хоть бы и обход? Нам-то какое дело! Мы с паспортами, хоть и не прописаны.

– Нет, слышишь, пьяные орут, обход кричать не будет! – пробасил Мартын и налил рюмки.

– Сыграть бы, братцы?

– Денег нет, – отвернулся Андрей.

– Ты отдашь, тебе кредит есть.

– И у него нет, – показал Андрей на Игнатия.

– Ты обо мне не печалься! – отозвался Игнатий. – Я захочу, у меня сейчас будет! Хоть тыща!

– Ой! Какой хват выискался, и впрямь наследник!

– Наследник или нет, а кредит имеем неограниченный! Напишу записку, пошлю Катю, и сейчас деньги будут!

– Что ты? К банкиру, поди, пошлешь! Положено на текущем!

– Наше дело! Даром никто не даст, стало быть, заслужено!

– К кому же это вы пошлете? Не секрет?

– Какие у нас секреты! К заводчику Куликову, Ивану Степановичу, зятю Петухова. Слышали такого?

– Как не слышать! Бывали у него в «Красном кабачке». Он не сродни ли тебе придется?

– Наше дело! А напишу тыщу – и пришлет! Беспременно пришлет, потому ему нельзя не прислать! Такое дело, что должен обязательно прислать!

– Да ты скажи уж начистоту, что за дело у тебя с Куликовым?

– Много будете знать – скоро состаритесь! Сказано – дело, и довольно!

Андрей усмехнулся и достал из кармана колоду карт.

– Кто банк закладывает?

– Вот вам по красненькой для банка, – произнес Мартын, протягивая две десятирублевки.

– А мы спать ляжем, – зевнула Настюша.

– Марш по кустам! – скомандовал Игнатий.

Дамы разбрелись по соседним кустам, подложив под голову подушки и покрывшись своими платками. Игнатий заложил банк, но Мартын сейчас же сорвал его. То же повторилось и с Андреем. Они выпили, и тогда Мартын сам заложил, но вместо денег вынул лист бумаги и карандаш.

– На запись будем играть. Я тоже платить не стану. Отвечаю триста.

Игра пошла азартная. Партнеры меньше двадцати пяти не писали. Игнатию не везло окончательно. Андрей играл вничью. Мартын устроил банк и передал следующему. Взошло солнышко, совсем стало светло, а товарищи все «резонились». Дамы мирно спали. Раздался протяжный рожок пастуха. Оживилось Горячее поле. Потащились в город за добычей безместные.

– Пора, братцы, кончать, надо соснуть, – объявил Мартын.

– Подводи записи.

– Игнатий проиграл девятьсот двадцать два рубля. Андрей выиграл шестнадцать рублей.

– Ай да Игнатий, молодчина, вот без малого тыщу и продул. Теперь хочешь не хочешь – посылай.

– Сам пойду! Во как! Не токмо пошлю!

Он встал, потянулся, зевнул.

– А который теперь час может быть?

– Солнце высоко, часов семь-восемь есть.

– Пора идти, а то уедет… Я мигом… Вы меня здесь ждите…

Приятели не дождались Игнатия, как осенью в «Красном кабачке» громилы не дождались Гуся. Куда делся Игнатий? Бедная Катя все глаза выплакала, ходила узнавать и получила тот же ответ, как некогда громилы.

– Вошел, но не выходил из дому.

– Где же он? Куда делся?

Никто не мог на это ответить.