Четыре землекопа дружно снимали один пласт земли за другим, и холм быстро исчезал, сравниваясь с поверхностью крутого берега Волги. Но во время работ к группе наблюдавших за работами подошел господин в цилиндре.

– Не могу ли я видеть господина прокурора, – обратился он ко всем.

– Я прокурор, что вам угодно? – ответил высокий брюнет лет тридцати пяти.

– Я чиновник петербургской сыскной полиции, – тихо проговорил он, предъявляя открытый лист. – Командирован в ваше распоряжение по делу Коркиной об убийстве Смулева.

– Ах, прекрасно, мы как раз только вот начали раскопки места, где предположено, что зарыт труп убитого. Пожалуйста, прошу вас принять участие в дознании, это очень полезно для нас; дело какое-то темное, загадочное и поднято самою Коркиною. Вот она, посмотрите, как убивается.

Елена Никитишна, бледная, дрожащая, не отрывала глаз от заступов землекопов и ничего не видела и не слышала. Она гордо выпрямилась, и суровое выражение не сходило с ее лица. Можно было принять ее скорее за грозного мстителя, чем за обвиняемую.

– Она арестована? – спросил сыщик на ухо у прокурора.

– Пока да, но если мы ничего не найдем здесь, то я полагаю освободить ее и прекратить дело. У нас, кроме ее заявления, нет решительно никаких данных.

– Она действительно имеет ненормальный вид. Может быть, все дело есть плод ее болезненной фантазии.

– Я того же мнения. Смотрите, землекопы работают часа полтора, и ничего. Ясно, что эту землю никто никогда не копал.

Между тем землекопы остановились. Верхние слои были сняты, и копать сделалось труднее.

– Позвольте отдохнуть полчаса, – взмолились они.

Елена Никитишна испуганно подбежала к прокурору.

– Вы прекратили раскопки?

– Нет, только антракт для отдыха.

– Ах, я испугалась! Ради Бога… Если мы не найдем здесь, придется начать с той стороны холма. Чем ближе к цели, тем больше я уверена, что мы непременно найдем его.

Она подошла к священнику:

– Батюшка, если мы найдем труп, его можно будет похоронить со всеми почестями? Можно отпеть, отслужить панихиду?

– Если не встретится препятствий со стороны гражданских властей, конечно, можно.

– Умоляю вас, примите все это на себя! У меня здесь в банке приготовлено четыре тысячи. Вот перевод. Пожалуйста, получите и расходуйте по вашему усмотрению, только чтобы все, все было сделано.

– Да постойте, еще, может быть, ничего не найдут!

– О! Нет, нет, я чувствую, я хорошо знаю! Найдем непременно!

Прокурор улыбнулся:

– Но я, право, не знаю, что делать с Коркиной, если мы не найдем трупа. Она, пожалуй, начнет просить весь берег перерыть!

– Пусть сама, за свой счет наймет землекопов и роет!

– У вас в Петербурге никаких данных и сведений нет?

– Есть. Но только очень сомнительные. У нас заподозрили в одном богатом купце самозванца и именно бродягу под кличкой Макарка-душегуб. А Коркина на следствии показала, что ее любовник вел переговоры об убийстве мужа тоже с Макаркою-душегубом. Может быть, конечно, все это ерунда, ошибка, но…

– Знаете ли, что Макарка-душегуб известен и у нас, помимо дела Коркиной! Он сидел у нас в остроге за ограбление одного помещика с вооруженными товарищами, но бежал, подкопавшись под дом острога. Это разбойник, которого знают на Волге и почти везде! Если только труп Смулева будет найден, то не подлежит сомнению, что это одна из жертв Макарки!

– В самом деле? Неужели же такой разбойник может благополучно преобразиться в богатого купца и жить в столице? Да еще как жить! Он женился на дочери заводчика и взял около ста тысяч приданого!

– Что же тут удивительного? Мало ли самозванцев, скрывающихся под чужими паспортами! И заметьте – их обнаруживают только случайно! Оно и понятно – живущие по подложным паспортам пользуются всеми правами мирных граждан, которых никто не беспокоит и не проверяет! Живи, пока Бог смерти не пошлет!

– Однако, ребята, – обратился прокурор к землекопам, – пора начинать.

Опять застучали заступы, и опять все сосредоточенно устремили взоры на холм.

Томительно шло время. Все стояли, потому что сидеть было негде, и все внимательно смотрели, хотя, кроме свежей пластовой земли, ничего не видели. Все, начиная с прокурора, теряли уже терпение и готовы были если не прекратить совсем, то отложить раскопки до другого раза.

Вдруг землекопы остановились и, сняв шапки, набожно перекрестились. Коркина дико вскрикнула и бросилась к яме. Там, на глубине аршина, обнажилась нога, обутая в ботинок.

– Он, он, – дико кричала Елена Никитишна, – скорее, скорее. Господи, помоги!

Она простерла вперед руки, уставилась обезумевшими глазами на носок ботинка и вся тряслась. Землекопы осторожно стали отбрасывать землю с трупа. Постепенно обнаружилась другая нога, бедра, живот, грудь, руки и, наконец, череп. Труп лежал на спине и представлял совершенно высохший скелет, одетый в черный сюртук и полосатые брюки.

Коркина дрожала и менялась в лице: то бледнела как полотно, то краснела как кумач. Воспаленные губы потрескались. Она была близка к помешательству. Между тем рабочие принесли носилки и стали бережно подымать труп. Благодаря костюму, скелет не рассыпался.

– Бедный, несчастный, – шептала Коркина, следя, как рабочие перекладывали бренные останки неповинной жертвы.

– Батюшка, – упала она в ноги священнику, – благословите кости, отслужите хоть панихиду, умоляю вас!

Прокурор кивнул головой в знак согласия. Священник достал епитрахиль[15], облачился и, сделав широкий крест, приблизился к носилкам.

Коркина припала к земле и не поднимала головы. По вздрагиванию тела можно было заключить, что она рыдала. Мужички землекопы опустились на колени, когда священник произнес:

– И сотвори ему вечную память!

– Вечная память, – перекрестились присутствующие.

Рабочие подняли носилки.

– В анатомический кабинет тюремной больницы, – приказал прокурор.

Елена Никитишна поднялась с земли. Ее поседевшие раньше волосы сделались белыми как лунь. Глаза ввалились. За эту панихиду она изменилась так, что видевшие ее полчаса тому назад не узнали бы ее теперь.

– Боже, как она переменилась, – прошептал прокурор священнику.

– Да, велики ее душевные страдания! И знаете, чем строже вы с ней поступите, тем легче ей будет.

– Теперь ее придется арестовать по всем строгостям формального следствия. Убийство не подлежит сомнению! Покойный не мог сам себя закопать, хотя следов смертельных ран мы, разумеется, не увидим.

– Вы позволите мне преподать несчастной женщине духовное утешение. Это укрепит ее силы.

– Пожалуйста, пожалуйста, вам всегда открыт к ней доступ. Я посажу ее в одиночную камеру, и вы можете, когда угодно, ее навестить без моего даже ведома. Не поверите ли, мне самому очень жаль ее, но теперь…

– Да, теперь, – подошел сыщик, – Коркиной трудно будет вывернуться! Она несомненная сообщница Макарки, который только помогал ей! Ссылки на покойного любовника не спасут голубушку! Никто не поверит в ее незнание! Недаром она так убивается! Значит, совесть не чиста.

– Положим, это зависит от того, у кого какая совесть; один может убиваться, причинив простую обиду ближнему, а другой десять человек задушит и не убивается! Лично я глубоко верю Коркиной и готов сейчас сделать из нее простую свидетельницу, но, как представитель обвинения, я этого не могу; пусть решают присяжные заседатели.

– Я буду сейчас телеграфировать в Петербург начальнику сыскной полиции о найденном трупе. Позволите прибавить ваши сведения о Макарке-душегубе?

– Не только разрешаю, но прошу! Нам необходимо вытребовать Макарку!

– Если подозрения наши о купце Куликове подтвердятся?

– Разумеется! Неужели же я на свой страх могу арестовать купца Куликова, когда мне нужен бродяга Макарка! Это уж ваше дело!

– То-то, ваше! И наш начальник не хочет рисковать обжечься! Не так-то легко сорвать маску с ловкого мошенника!

– Я сегодня же официально сообщу вашему начальнику о розыске Макарки-душегуба. А как и где он его будет разыскивать – до меня не касается.

Процессия медленно двигалась по улицам Саратова к тюрьме. Весь город уже знал «историю», и все от мала до велика встречали процессию. Седая Коркина шла с открытой головой и выпрямившись. Ветерок растрепал ее белые волосы. Она точно наслаждалась своим позором, зная, что все смотрят на нее, как на убийцу!

– Бейте меня, плюйте на меня, православные, – кричала она толпе.