В обширном кабинете красного дерева, с широкими сафьяновыми диванами и громадным письменным столом был полумрак; в глубине кабинета в вольтеровском кресле сидел пожилой господин с седыми длинными баками, выбритым подбородком, густыми седыми нависшими бровями и блестящими, как у юноши, глазами. Господин вертел на пальце золотое пенсне. На нем был вицмундир с двумя звездами на груди. В почтительном расстоянии от него стоял ни жив ни мертв молодой человек с опущенными по швам руками.

– Ну-с, Иванов! Как вы исполнили свое испытание? Я поручил вам, в виде экзамена ваших способностей, узнать, кто живет в квартире номер двадцать два на Большой Морской улице, дом номер тридцать два, собрать об этом жильце точные сведения, узнать образ его жизни, средства и знакомства. Я дал вам три дня сроку и предупредил, чтобы об этом дознании не знала ничего ни одна живая душа! Теперь я жду рапорта: трое суток истекли час тому назад.

– Ваше превосходительство! В квартире этой проживает молоденькая девушка, красивая, как ангел, кроткая, как голубица. Она дочь бедных родителей и покинула их дом. Живет она роскошно. Средства доставляет ей какой-то плюгавый старикашка с обезьяньей физиономией.

– Довольно об нем, – перебил начальник сыскной полиции Дмитрий Иванович Густерин, – дальше.

– Словом, особа эта живет на содержании, но обставляет приемы содержателя такой таинственностью и скромностью, что никто ничего не подозревает и считает старикашку ее отцом, дядею или вообще родственником.

– Благодарю вас, Иванов! Вы выдержали экзамен блестяще, я назначаю вас надзирателем старшего оклада!

В этот момент дверь тихонько приоткрылась, и вошедший курьер доложил:

– Степанов и Павлов желают лично видеть ваше превосходительство.

– Кто такие?

– По-видимому, из купечества, одеты чисто.

– Проси. А вы, Иванов, останьтесь, может быть, для вас сейчас будет поручение: на ловца, видно, и зверь бежит.

– Ваше превосходительство, – начал Павлов, – мы имеем очень важное дело.

– Ну, для важного дела срока не полагается, не угодно ли вам начинать.

– Вашему превосходительству, быть может, известен богатый кожевенный заводчик Петухов за заставой.

– Знаю. Он прошлой осенью выдал свою дочь за какого-то трактирщика.

– За Куликова, временного купца из орловских мещан. Вот об этом-то Куликове мы и пришли сделать заявление.

Густерин сделал недовольную гримасу:

– Что же? Семейное дело?

– Нет, ваше превосходительство. Мы имеем очень веские данные предполагать, что это вовсе не настоящий Куликов, а какой-то беглый каторжник, скрывающийся под именем Куликова, какой-то Макарка-душегуб!..

Густерин вздрогнул, перегнулся через письменный стол и, уставив глаза на Павлова, приложил левую руку к уху и весь обратился в слух.

– Говорите, говорите! Какие у вас есть данные?

Павлов начал. Он подробно изложил появление Куликова за заставой, его сватовство к Гане, их решение со Степановым ехать в Орел наводить справки и, наконец, свое свидание с чиновниками орловской мещанской управы и настоящим Куликовым.

Густерин слушал затаив дыхание, и, когда Павлов кончил, начал тереть лоб, припоминая что-то. Он надавил одну из пуговок электрических звонков, размещенных около письменного стола, и через минуту явился плотный, низенького роста господин в синих очках.

– Александр Иванович, потрудитесь сейчас навести справки в делах прошлых лет о Макарке-душегубе. Эта кличка принадлежала беглому каторжнику, скрывавшемуся в Вяземской лавре. Затем справьтесь, мне помнится, фамилия Куликова недавно у нас фигурировала.

– Слушаю-с.

Господин в очках скрылся.

– Скажите, пожалуйста, – обратился начальник сыскной полиции к Степанову, – какую, собственно, вы роль играете во всем этом деле, почему вы собирали справки, принимали такое важное участие в судьбе дочери Петухова? Мне для дознания необходимо все это знать.

– Я, ваше превосходительство, прослужил двадцать пять лет на заводе Петухова и вынянчил, можно сказать, на своих руках эту девушку.

– А вы? – обратился Густерин к Павлову.

Тот замялся и несколько сконфузился.

– Извольте… Мы были когда-то братья по вере с Петуховым, или, лучше сказать, Петухов с моим отцом. Потом Петухов перешел в единоверие, а я, после смерти отца, сделался начетчиком нашего филипповского согласия. Дочь Петухова, которую я часто встречал раньше, очень мне нравилась, и я мечтал перейти также в единоверие, заслужить ее взаимность, а там… Но Куликов опередил меня…

– Простите, господин Павлов, за нескромный вопрос: дочь Петухова не знала о ваших намерениях, вы не объяснились ей в любви, не замечали каких-либо чувств с ее стороны?

– О ваше превосходительство, я первый раз говорю сам об этих чувствах. Не только Гане, но, кажется, я сам себе еще не признавался в этих чувствах. Ганя и не подозревает!

– Еще вопрос: эти чувства потухли в вас или вы по-прежнему интересуетесь дочерью Петухова?

– Что вы, ваше превосходительство, разве я могу интересоваться чужими женами?! Для меня она – страдающая женщина.

– Теперь мне ясно, но почему же вы тотчас, по возвращении из Орла, не пришли ко мне с этими сведениями?

– Степанов искал случая повидаться с Ганей, а между тем его уволили с завода; я ничего не знал, думал, они живут счастливо. Да и с какой стати мне расстраивать чужие семьи? Бог с ними! А теперь…

– Вы согласитесь поехать опять в Орел с нашим агентом?

– Не только в Орел – в Сибирь, на Сахалин, куда прикажете, ваше превосходительство, – воодушевленно произнес Павлов.

– Вот видите, – заметил Густерин, – вы уже и неискренни. Сейчас сказали, что не питаете к дочери Петухова никаких чувств, а оказывается, готовы для нее на Сахалин идти. Неужели, по христианскому долгу, вы готовы за всякого идти в огонь и воду?

Павлов ничего не ответил и перебирал в руках свой картуз. В кабинет возвратился чиновник в очках.

– Вот дело в трех томах об арестанте, именующем себя Макаркой-душегубом.

– Положите, мы его после разберем с вами.

– О Куликове нашли что-нибудь?

– Куликов Иван Степанович, содержатель «Красного кабачка» за заставою, привлекался два раза к следствию, но оба раза в качестве свидетеля и оба раза почти одновременно, в сентябре прошлого года. Во-первых, по делу о притоне воров, накрытом на черной половине его трактира, и, во-вторых, по делу Коркиной, которая созналась в убийстве своего первого мужа. Достойно удивления, что, по словам Коркиной, заговор об убийстве ее мужа приведен в исполнение Макаркою-душегубом, а Куликов запугивал ее этим. Поведение Куликова в камере следователя признано самим следователем «странным», а Коркина на очной ставке высказала предположение, не он ли и есть Макарка-душегуб. Все это записано следователем в протокол.

Густерин даже привскочил на кресле:

– Скажите, господин Степанов, Куликов не подозревает, что вы ездили наводить о нем справки?

– Нет, едва ли Ганя ему это сказала!

– Я тоже полагаю, что нет! Иначе он не сидел бы покойно у заставы!

– Я на этих днях видел его на заводе, – прибавил Степанов.

– Прекрасно, значит, вы, господин Павлов, согласны совершить вторую прогулку в Орел?

– Хоть сейчас.

– Ловлю вас на слове. Теперь первый час. В три часа идет почтовый поезд в Москву с прямой пересадкой на Орел. Завтра вечером вы будете в Орле. Согласны?

– К вашим услугам.

– Отлично! Я командирую с вами опытного агента, который и доставит сюда Куликова настоящего.