Старик Петухов не знал и не подозревал даже об участи своей дочери, но сердцем угадывал, что с ней происходит что-то недоброе.

Однажды, когда отец застал Ганю одну, у нее явилась мысль рассказать все отцу и умолять взять ее от мучителя, но после долгого колебания она не решилась. А вдруг отец не поверит? Вдруг он расскажет все Куликову и ограничится одним внушением зятю? Мороз проходил по коже при одной мысли, как она осталась бы после этого наедине с мужем! Нет, нет, это невозможно! Иван Степанович и на отца производит то же магическое действие, как и на нее! Разве отец не исполняет слепо все, что диктует ему Иван Степанович? Почтенного, уважаемого начетчика Павлова он не принимает. Своего старого, верного управляющего Степанова он уволил только потому, что хотел Куликов. Завод наполовину сократил свою деятельность по совету опять-таки Куликова, который всем служащим и рабочим сбавил жалованье, прибавил рабочие часы, установил разные штрафы, хотя у Петухова исстари никогда не было никаких штрафов. Даже сам старик Петухов изменился.

Так шли недели и месяцы. Петухов обедал по пятницам у зятя, а по воскресеньям молодые обедали у него. И странно! Обеды эти не проходили бесследно. Куликов гордился своими селянками, как ресторатор, и для дорогого тестюшки хотел особенно постараться! Селянки, и говорить нечего, были превосходны, но… странное какое-то влияние они имели на старика. Оставалась тяжесть в желудке, истома во всем теле и слабость на другой день. Слабость не проходила, а с каждым обедом, с каждою новою селянкою увеличивалась.

– Нет, – говорил Петухов, – чувствую я, что начинаю стариться! Видно, смерть стучится в окно! Пора! Что ж, дочь пристроил, никого не обидел, довольно! Одно вот только – неладно что-то с Ганей! Не скрывает ли она от меня что-нибудь?

Старику тяжело было идти к зятю, и он послал за дочерью прислугу.

Вместо Гани явился Куликов. Ганя в это время лежала избитая на полу.

– Жене нездоровится, папенька, соснуть прилегла, прикажете разбудить?

– Нет, нет, что ты! Не надо! Я так только, хотел повидаться с ней. Плохо мне что-то. Помирать собрался. И знаешь, Ваня, чувствую, что твои селянки не впрок мне идут. Каждый раз после обеда я ощущаю тяжесть, боль и потом слабость!

– Как хотите, папенька, воля ваша, только это пустое. А против слабости вам бы хинные лепешечки принимать, оно очень пользительно! Хотите, я вам принесу? У меня дома есть.

Старик принял несколько лепешек и почувствовал себя так же, как и после селянок зятя.

– Нет, уж видно, когда смерть приходит, никакие лепешки не помогут.

Лечение Петухова лепешками Куликова началось в феврале, а к апрелю старик так ослабел, что с трудом передвигался, и наконец весной слег в постель. Болезнь его была какая-то загадочная, непонятная. Он чувствовал себя довольно бодрым и здоровым, но после каждого приема лепешек начинались рези в желудке, временами боли в голове и учащенное сердцебиение. Удары сердца он явственно слышал, когда лежал на подушке.

– Надо бросить лечение, – твердо решил Петухов и, не говоря ничего зятю, стал прятать лепешки. Через неделю ему стало гораздо лучше. Он начал вставать. Пробовал даже выходить погулять на солнечной стороне. Куликов находился почти безотлучно при нем, но дочь он видел редко. То она хворала и лежала, то доктора запрещали ей выходить, опасаясь преждевременных родов. Когда Тимофею Тимофеевичу стало лучше и он выразил намерение посетить дочь, Куликов обещал сегодня же прийти с женой. И действительно, вечером он привел Ганю.

Несмотря на то что в комнате был полумрак, старик, увидев дочь, вскрикнул в ужасе и, бросившись в ее объятия, зарыдал.

– Господи помилуй! – шептал он. – Да ты ли это, Ганя? Ты ли это?!

Ганя тихо плакала и ничего не отвечала.

– Свят, свят, свят! С нами крестная сила, да не ослеп ли я? Не сошел ли с ума?! Ванечка, что же это такое?!

– Что, папенька? Я говорил ведь вам, что жена очень больна. Доктора говорят, что у ней какая-то женская болезнь.

– Но у нее синяки на лице, гной в волосах какой-то. Да ведь ее узнать нельзя!

– Падает все, папенька, вы думаете, мне легко переносить? Я исстрадался, глядя на нее! Жена, говори!

– Исстрадался он, папенька! Я счастлива. Болезнь, что ж делать. Пройдет. Я очень за вас, папенька, мучилась. Ваня говорил, что вам…

– Что вам скоро лучше будет, – перебил Куликов, – и вот не ошибся. Все мои лепешки.

– Нет, Ваня, не лепешки, воля Божья…

– А если бы не принимали лепешек, вам не стало бы лучше.

– Сказать тебе, Ваня, правду? Я твоих лепешек не брал, бросал их, и вот мне лучше стало!

Куликов изменился в лице. Это заметила и Ганя, которую он уверял, что отцу не встать с постели, и обещал повести ее проститься, когда он отходить будет. Как ни умоляла Ганя позволить ей посмотреть на больного, умирающего отца, он отвечал на ее просьбы пощечинами, от которых она не могла удержаться на ногах.

Куликов, впрочем, скоро пришел в себя:

– Ну, папенька, нам пора, пойдем, жена.

Старик встал, выпрямился и почти грозно произнес:

– Ваня, я оставляю дочь при себе на несколько дней. Я не могу с ней расстаться.

– Папенька! Но как же наш дом?

– Какой там у вас дом – три комнаты! Нечего ей там делать; я хочу, чтобы она погостила у меня. Желаешь – оставайся и ты. Я не отпущу ее!

– Воля ваша, папенька, – проговорил сквозь зубы Куликов и стал рвать в руках носовой платок. Он в эту минуту готов был задушить их обоих и делал сверхъестественные усилия, чтобы сдержаться.

– Что же, Ваня, ты остаешься с нами?

– Разумеется, папенька, куда же я пойду один! Не разлучить же вы хотите меня с нею?

– Ганичка, дитятко мое родное, солнце мое красное, да скажи же мне, что у тебя болит, чем ты страдаешь?

– Право, папенька…

– Открой мне душу твою! Ганя, ведь я отец тебе, отец, души в тебе не чающий!

Слезы душили старика… Он с трудом поднялся и повел дочь в другую комнату. Иван Степанович пошел сзади.

– Ваня, – обернулся Петухов, – оставь нас наедине. Я хочу поговорить с дочерью. Пойдем, Ганюша, ангел мой…

Они скрылись за дверьми. Если бы Петухов увидел теперь своего зятя, он понял бы все. Это был зверь, у которого вырвали из рук добычу и оставили голодным.