Наступила весна 18… года. Дружная, теплая, хотя и поздняя весна. За заставой весна, как и осень, гораздо ощутимее, чем в городе! Там нет дворников, искусственно создающих чистоту во время распутицы и влагу во время засухи и пыли, зато там гораздо больше «природы», растительности и широкой дали. На проспектах заставы постоянно можно видеть десятки благородных животных, выпущенных погулять, и никого это не стесняет, никому не режет глаз. Целые стада кур составляют даже необходимую принадлежность заставных обитателей… Зловоние соседних свалок перемешивается с ароматом свежей зелени и составляет тот привычный букет, с которым целыми поколениями сроднились и свыклись заставные жители… Тут же из мутной жижи Лиговки и Обводного канала, где пьют животные, полощут белье хозяйки, выделяют отбросы барки, заводы, фабрики, берут воду для питья (за отсутствием водопровода), и никто никогда не жалуется, что вода с душком, с примесью иногда целых мочал или рогож…

– Перекрестясь пить – все во благо, – говорит заставный рабочий или бродяжка, с аппетитом наполняя желудок вонючей мутью.

Истекшая зима принесла много перемен в жизни нашей заставы. Хорошенький домик-особняк супругов Коркиных стоит заколоченным. Его садик зарос травой, а ставни и двери почернели. Четыре лавки купца Коркина, славившиеся добросовестностью во всем околотке, уничтожены, и вместо них открылись новые, других владельцев, далеко не похожих на Коркина по добродушию и простоте. Самое имя Коркина успело уже отойти в область предания, хотя не прошло и года после трагической ликвидации почтенной фирмы.

Прогремевший «Красный кабачок», перешедший к новому владельцу, существовал менее месяца. С изгнанием бродяжек торговля сделалась настолько убыточна, что новый хозяин вынужден был перевести кабачок в город, а квартиру переделать под жилье рабочих. Смежный домик, арендованный Куликовым, имеет какой-то печальный, унылый вид. Около ворот дома стоит и караулит двух боровов пожилая, сухая, как щепка, с лимонного цвета лицом и ввалившимися глазами женщина. Под левым глазом багровый синяк, на лбу струится кровь, она смеется.

– Чего ты, голубушка, смеешься? – спрашивает прохожий.

– Муж приказал смеяться.

– А чего у тебя кровь течет по лбу?

– Муж побил. Его хозяйская воля.

Кто бы узнал в этой пожилой, несчастной женщине, одетой чуть ли не в рубище, красавицу Ганю, дочь богатого фабриканта, вышедшую семь месяцев тому назад за Ивана Степановича Куликова?! Можно ли поверить, что в семь месяцев человек в состоянии так перемениться? А между тем это действительно была Ганя – беременная, избитая, измученная, исстрадавшаяся, полуголодная, полунагая. Она широко улыбалась и поминутно вздрагивала от боли.

Насупротив, на противоположной стороне проспекта, завод Петухова тоже имел какой-то унылый запущенный вид. Работы почти прекращены, хозяин, говорят, смертельно болен.

Даже бродяжек на Горячем поле меньше. Только соловьиные трели Машки раздаются по-прежнему на поле и собирают поредевшую толпу ее поклонников. Машка одна нисколько не переменилась: все такая же веселая, беззаботная и довольная.

– Машка, видно, тебе больно уж хорошо живется, – дразнят ее товарищи.

– Хорошо! Хорошо, потому что мне плакать не о чем! Терять нечего! Я вся тут! Ни кола ни двора, ни родных, ни друзей – ничего! Я никому не нужна, и мне никто не нужен! Голодать случается, так мне не привыкать! Помирать придется – и то не беда! Хуже на том свете не будет, а может, и лучше!

И заливалась Машка соловьем.

Но вернемся к Гане. В день ее свадьбы был заказан лукуллов свадебный пир в зале Виноградова; но пир этот не мог состояться, потому что с молодой после венца сделался припадок и ее увезли домой. Старик Петухов выразил желание доставить дочь к себе в дом, но Иван Степанович очень мягко и вежливо заметил, что Ганя его жена и ей место в их квартире. Старик не спорил, но в первый раз почувствовал как бы протест со стороны зятя, и это его покоробило. Ганя была отвезена самим Куликовым к себе. Квартиру он отделал действительно уютно и удобно. Гостиная в восточном вкусе, вся с иголочки, столовая, кабинет хозяина и спальня с большой двухспальной кроватью. Для Гани не было не только отдельного уголка, но даже отдельной постели или стола. Куликов умышленно лишал в доме ее лица, делал собственной своей принадлежностью и лишал возможности как уединяться, так и сознавать свое собственное «я». Но Ганя, выросшая без матери, имевшая с раннего детства свою отдельную комнату, должна была тяготиться больше всего этим обезличенным положением. Теперь, когда ее привезли бесчувственную, больную из церкви, Иван Степанович отвел ее в спальню и перешел сам в кабинет, но это только потому, что в квартире собрались доктора, родственники и близкие знакомые.

– Не веселая же свадьба, – говорил сокрушенно старик, не успевший снять даже мундира и не отходивший от постели больной дочери.

– Папенька, вы пошли бы отдохнуть, – уговаривал Куликов, – я присмотрю за Ганюшей, неужели вы беспокоитесь?

– Нет, разумеется, нет, но все-таки сердце покойнее, когда на глазах. Я никогда не расставался с дочерью, и вдруг…

– Доктор говорит, что это простой обморок, в церкви было душно. Скоро пройдет.

Вслед за Петуховым уехали и другие. Молодые остались одни. Куликов подошел к постели больной, взял ее за руку и сильным движением стащил на пол.

– Ты, милая женушка, оставь эти шутки! Мы с тобой не баре какие-нибудь, и нам не к лицу эти самые обмороки! Слышишь? – рявкнул он громовым голосом.

Ганя, стоявшая прислонившись к постели, раскрыла широко глаза и выпрямилась.

– Вот так! Теперь снимай свои уборы и переоденься. Слышишь! Чтобы у меня этих штук не выкидывать! У меня лечение простое и самое действенное.

Он поднес к лицу Гани мощный красный кулак.

– Живо приводись в порядок! Маланья поставила самовар, распорядись закусить, мы ведь, благодаря твоей дури, остались без обеда. Ну, шевелись!

Ганя очнулась и машинально стала исполнять приказания мужа. Она была точно в состоянии гипноза. Куликов с усмешкой смотрел на ее быстрые движения.

– Так! Вот это я понимаю! В нашем, матушка, положении нюни нельзя распускать! Ты у меня белоручкой сидеть не станешь! Мне жену нужно, а не миндальную барышню!

Старик Петухов зашел на следующий день утром и нашел Ганю совершенно здоровой. Она собиралась ехать с мужем делать визиты и чувствовала себя хорошо. От вчерашнего припадка не осталось и следа.

– Ай да зятек! Да ты, брат, лучше всякого доктора! Право, молодец, недаром ты мне с первого знакомства понравился! Как ты, Ганя, довольна мужем?

– Довольна, папенька, – отвечала молодая, не глядя ни на кого.

– Первый визит к вам, папенька, – проговорил Куликов, – сейчас едем.

– Нет уж, ко мне последний, да не очень-то таскайтесь, отложите до завтра. Я вас буду с обедом ждать и сегодня же наши счета сведем.

– Полно, папенька, какие там счета, – скромно ответил Куликов.

Петухов поцеловал деток и поплелся домой.

Вечером Куликов получил обещанные пятьдесят тысяч чистоганом и сразу переменил тон с тестем, хотя остался в границах холодной вежливости. Жене он объявил, что она не смеет видеться с отцом иначе как в его присутствии и не должна никуда отлучаться из дому без его ведома и разрешения. Ганя пробовала было что-то возразить, но когда она встретила взгляд мужа, язык прилип к гортани, и она не кончила фразы. Этот самый взгляд всегда впоследствии производил на Ганю то же магическое действие и превращал ее в бессловную, безответную и покорную овечку. Ганя не могла объяснить себе силу этого взгляда. Был ли то страх, боязнь или как бы паралич воли и сознания? Как несчастный кролик, встретившись взглядом со змеей, покорно идет сам в пасть хищника, так и Ганя шла в когти своего палача.

При такой робкой покорности жены у Куликова не могло, казалось бы, встретиться ни малейшего повода к ссорам. В одну неделю Ганя превратилась в его рабу, не смевшую без своего повелителя даже мыслить и говорить, а не только что-нибудь делать. Малейшее желание или требование мужа было для нее законом, священным долгом.

Она отрешилась решительно от всего своего и жила, дышала только для повелителя-мужа.

Но Куликов очень скоро начал издеваться над молодой женой. Он начал ее бить и заставлял в это время смеяться. В кабинете у него висел толстый ременный кнут, и каждый раз, когда он приходил домой не в духе, он звал жену, приказывал ложиться и бил кнутом по обнаженному телу. Конвульсивные корчи мученицы и ее слабые стоны постепенно улучшали его расположение духа, и, насладившись, он вешал кнут на место. Когда обнаружилось, что Ганя собирается сделаться матерью, Куликов стал сдерживаться и относился к жене мягче, но это было не долго. Натура взяла свое.

Омерзительно описывать все пытки, которые придумывал для жены мучитель, но один вид Гани после семимесячного супружества красноречиво говорит, что она перенесла. И Куликов никого не стеснялся, даже не думал скрывать своего обращения с женой. Ему случалось бить Ганю об стену головой в присутствии многих гостей. Единственный человек, которого несколько побаивался Иван Степанович, был старик Петухов.

– Что это у нее за синяк под глазом? – спрашивал старик Куликова.

– Представьте, припадки какие-то делаются; вышла в кухню вчера и упала да об угол плиты хватилась. Хорошо еще глаз цел остался.

– Правда, Ганя?

– Правда, папенька, правда.