На пятый день третьей луны, в час Тигра, в павильоне Оберегаемого Наследия дворца Процветания королева-мать на сорок третьем году жизни покинула этот мир. Вельможи и простолюдины сокрушались безмерно, рыдания их сотрясали небо. Король и королева заливались слезами, не принимали пищи и отказались от сна – все были потрясены их безутешным горем.

Миновал трехлетний траур, закрылись двери алтаря с поминальной табличкой покойной, а король и королева горевали и печалились по-прежнему.

В свите королевы числилась придворная дама Чан, женщина хитрая и коварная. Она умела предугадывать желания короля и потакать им, за что тот и жаловал ее своим вниманием.

В первую луну года Мучжин королю исполнилось тридцать лет. Был он весьма удручен тем, что до сих пор ни первая, ни вторая жена не родили ему наследника. Королеву это тоже очень огорчало.

Однажды королева осторожно посоветовала мужу взять себе добрую наложницу, дабы зачать сына. Король отказался. Тогда королева стала говорить об этом ежедневно, почтительно напоминая, что наследник престола необходим государству. Король понял, что ее совет продиктован велением сердца, и согласился. Вздохнув, он направил двору послание, в котором просил приближенных выбрать ему наложницу.

Сестра короля, принцесса Мён Ан, узнав об этом, пришла в изумление, пригласила тетку и старшую сестру и, приехав во дворец, явилась к королю и королеве. Она сказала, что королева молода и здорова и потому, надо надеяться, еще родит королю сына, так что не следует до времени брать во дворец наложницу. Сидевшая слева от нее королева ответила на это:

– Я, недостойная, ничем не могу отплатить королю за его великие милости, день и ночь словно хожу по тонкому льду, ибо не могу родить ему наследника. Смею ли я оставаться спокойной, когда дело касается продолжения королевского рода?

Она кончила – и лицо ее опечалилось, плечи поникли. Принцесса и все присутствовавшие были восхищены ее словами, без конца превозносили ее добродетели, выказывали ей любовь и уважение.

С согласия королевы в наложницы королю выбрали высокородную девицу Ким. Королева пригласила ее к себе, приняла ее милостиво, но в полном соответствии с этикетом, проявив качества Тайжэнь и Тайсы. Придворные одобрили ее поступок, и не было никого, кто не восхитился бы ее великодушием. Однако никто не знал, что суждена ей Небом горькая судьба, ибо от века нет счастья людям необыкновенной красоты и необыкновенных достоинств, и никто не в силах изменить это – ибо такова уж воля Неба!

В восьмую, осеннюю, луну года Мучжин во дворце Процветания скончалась бабушка короля, супруга покойного короля Инчжо. Король и королева пребывали в глубокой печали, день и ночь лили слезы, вспоминая покойную.

В десятую, зимнюю, луну того же года придворная дама Чан родила королю долгожданного сына – наследника королевского престола. Король все еще пребывал в трауре, королева же радовалась, как дитя, любовно гладила и прижимала к груди новорожденного королевича. Если бы Чан осознала свое счастье, она прожила бы долгую жизнь!

Тщеславие и готовность пойти на все ради высокого положения никогда не покидали Чан. Завидуя славе королевы, ее красоте и уму, она решила погубить соперницу и занять ее место у королевского трона. Укрепившись в этом решении, стала она следить за каждым шагом королевы, за выражением ее лица и при каждом удобном случае нашептывать придворным:

– Королева ненавидит меня, она хочет отравить наследника!

Очень скоро эта клевета была разнесена сообщницами Чан по всем закоулкам дворца и наконец дошла до короля – ведь с давних времен клеветники добиваются успеха не без помощи усердных пособников. Поначалу король не поверил злому навету, но почему-то стал относиться к королеве с небрежением. Любовница то и дело напоминала ему о сыне, увивалась вокруг него день и ночь. Положение во дворце становилось тревожным. Король утерял былую беспристрастность, перестал отличать белое от черного. До этого он был строг, но справедлив, теперь же стал совсем иным: отстранил от себя мудрых сановников, приблизил к себе недостойных. Придворные недоумевали, беспокоились за судьбу королевы. А королева по-прежнему вела себя так, словно ничего не произошло: она надеялась, что Чан одумается и изменит свое поведение, а ее сын в свое время займет подобающее ему по закону место.

В году Киса скончался отец королевы, военный министр Мин Ю Чжун. Королева тяжело переживала эту утрату, во время поминальной тризны даже не притронулась ни к фруктам, ни к мясу и лишь лила горькие слезы. Король не проронил ни слова утешения – судьба королевы была им предрешена, по столице уже пронесся слух, будто скоро королеву низложат.

Двадцать третьего дня четвертой луны королева праздновала день своего рождения. Все дворцовые ведомства и службы прислали ей подарки и поздравительные послания. Но король повелел выбросить все подарки и порвать все послания. Он призвал к себе вельмож и сановников и объявил им, что намерен лишить королеву ее сана. Левый казначей Ли Си Ман позволил себе заметить, что сие незаконно, – король взглянул на него гневно и заявил, что он уволен. Советник Ли Ман Вон почтительно молвил, что мудрому государю не подобает так поступать с королевой – король тут же отправил его в ссылку. И еще более сорока строптивых вассалов сослал он в далекие округи или записал их имена в свою поминальную книжку. Все во дворце пришли в смятение, многие обращались к королю с просьбой отменить странное решение, но король был неумолим.

Некогда дядя королевы и ее двоюродные братья занимали видное положение при дворе – их ученость и выдающиеся способности были хорошо известны Государственному совету, репутация их была безупречна, они пользовались всеобщим уважением. Но после того, как их родственница стала королевой, их уже не столь часто приглашали вершить государственные дела. Мелкие завистники только ждали случая, чтобы спихнуть их и сесть на их место. Министр церемоний Мин Чон До представил Государственному совету перечень якобы совершенных ими преступлений, сановник Мок Чхан Мён потребовал изгнать их из Государственного совета – король отнесся к этому одобрительно. Над их головами сгустились тучи, они лишились благоволения государя. Но что могли поделать верные вассалы?

Находясь в ссылке, председатель Палаты ученых Пак Тхэ Бо узнал о заговоре против королевы. Вместе с другими ссыльными он составил письмо на высочайшее имя, в котором выражал беспокойство по поводу намерения короля и взывал к его справедливости. Письмо подписали также начальник Приказа О Ду Ин и его помощник Ли Се Хва. В письме говорилось:

«Король выбирает королеву, чтобы продлить королевский род, чтобы вместе с ней править народом и сохранить это правление на веки веков. Король – отец своего народа; если он правит народом по Трем установлениям и Пяти видам отношений, тогда свершается невозможное, сбываются желания вельмож и простолюдинов, издаются мудрые указы, а супружество почитается священным, и супруги живут по Пяти нормам. В „Шицзине“ сказано: „Если ты с женой справил трехлетние поминки по родителям – не бросай ее!“ Вы, Ваше Величество, вместе с королевой недавно отметили трехлетний траур по королеве-матери, королеве-бабушке и отцу королевы, еще даже не сняли траурные одежды. Если бы королева и была в чем виновата, Вам не следовало бы отвергать ее. А разве Вы не видите, что она чиста помыслами, как белая яшма, на которой нет и пылинки? Мудрецы учат нас: за любовь к родителям уважения достойны даже собака, даже лошадь. Вспомните: ведь королева нежно любила Вашу матушку. Вы и сами почтительный сын – как можете Вы забыть это? Вы мудры и великодушны – как можете Вы не оценить ее добродетели? Умоляем Вас, Ваше Величество, не решайте ничего сгоряча, будьте справедливы. Если Вы примете во внимание чаяния Ваших вассалов и Вашего народа, это будет на благо государства и на счастье всех Ваших подданных! Умоляем Вас проявить мудрость и не губить королеву!»

Король прочитал послание, и гнев обуял его. Немедленно вызвал он из ссылки авторов послания и заявил им:

– Если вассал порицает своего государя, то этот грех не простится ему в трех поколениях. Вы должны обрести былую преданность мне и согласиться с отставкой королевы!

Все трое понурили головы, но остались непреклонны в своих суждениях. Сердца их были возмущены и опечалены несправедливостью, ибо их преданность трону была столь высока, что достигала Семизвездья и Пастуха. Король был вне себя – тотчас кликнул он стражу, велел приготовить орудия для пыток, надеть всем троим колодки на шеи и бить их батогами. Потекла кровь, стены дворца огласились стонами. А ведь О Ду Ину да и Ли Се Хва было в ту пору по семьдесят лет! Пытки лишили их сил – головы их поникли, они не могли вымолвить ни слова. И только Пак Тхэ Бо оставался крепок духом и телом, и речи его были холодны, как снег и иней. Кожа уже клочьями висела на нем, когда он поднял голову и твердо проговорил:

– Если государь справедлив, то и вассалы его честны. Вы же, ваше величество, поверили гнусной клевете и намерены отстранить от трона королеву – мать народа. Этого не было в веках, это неслыханная несправедливость! Я маленький человек, но я состою на службе при дворе короля – как же могу я не возмущаться, узнав, что мой добродетельный государь поверил клевете и готов свершить неправое деяние? Прошу вас, ваше величество: отрубите голову тому, кто оклеветал мать народа! Если вы пресечете козни завистников и клеветников, вернете королеве ее доброе имя, государство ваше будет процветать, а народ благоденствовать!

Широко раскрыв глаза, выслушал король речь мятежного вассала, стукнул кулаком по подлокотнику и закричал:

– Ничтожная тварь, как смеешь ты говорить такое своему государю? Ты изобразил меня олухом, поверившим сплетне, а себя – праведником, говорящим лишь чистую правду! Видно, таких, как ты, батогами не проймешь – тебя надо бить доской по коленям!

Тхэ Бо говорит в ответ:

– Вы можете меня убить, ваше величество, но только не станете после этого справедливым отцом народа. А королева так и останется безвинно оклеветанной матерью народа!

Вне себя от гнева, король приказал палачу бить мятежного вассала доской по коленям, ломать ему кости шестигранной палицей – смотреть на несчастного старика было невозможно: кожа покрыта рубцами, трещали кости, ручьями текла кровь, и брызги ее падали на королевскую мантию, расшитую драконами. Но лик Тхэ Бо оставался спокойным, дух твердым. Солнце уже склонялось к западу, а добиться от него покорности палачам так и не удалось. Король продолжал чинить допрос, он то вставал с трона, то вновь садился, наконец крикнул:

– Пытайте эту подлую тварь огнем!

Принесли огня, стали пытать мятежника огнем – запахло паленым мясом, на пол упали обуглившиеся куски кожи. Чиновники, присутствовавшие при пытке, закрыли руками глаза, стараясь удержать слезы, многие из слуг попадали в обморок. Тхэ Бо оставался непреклонен. Да разве может верный вассал примириться с несправедливостью?

Когда же тело старика обмякло, а руки и ноги бессильно повисли, королю стало жаль несчастного, яшмовый лик его исказился. Он подозвал телохранителя и сказал:

– Попробуй теперь ты заставить его раскаяться.

Телохранитель подошел к Тхэ Бо и заорал:

– Как смеешь ты, ничтожный вассал, идти против королевской воли, вынуждать государя тратить на тебя время и силы?!

Не успел он еще закончить, как Тхэ Бо открыл глаза и, возвысив голос, гневно проговорил:

– Подлый прислужник, вероломный лизоблюд! Ты только треплешь языком да переводишь королевское жалованье, вместо того чтобы добрыми деяниями помогать своему государю, – из-за таких, как ты, гибнет безвинная королева! Но тебе безразлична судьба матери народа, как безразлична и судьба верного вассала. Ты хуже скотины, глупее дикаря. Пусть я умру, но умру, как Лун Фэн и Би Гань, ты же проживешь оставшуюся жизнь как государственный преступник, а после смерти станешь злым духом. Пусть кара небесная падет на тебя и на твоих потомков!

Телохранитель опешил, отступил без слов. Король же приказал со злостью:

– Бросьте старика в темницу, а завтра отправьте его в ссылку в Капсан!

На другой день Тхэ Бо был выслан из столицы. Не успел он проехать и одного ли, как узнал об отставке королевы. Сдерживая рыдания, он вздохнул протяжно – и расстался с жизнью. О, горе, горе! С давних времен немало вассалов пострадало за преданность трону, и Пак Тхэ Бо можно поставить в один ряд с такими, как Лун Фэн и Би Гань! Имя его отныне должно стать известно всем и на веки вечные высечено золотом на каменной плите! Семидесяти лет от роду, при живых еще родителях, он погиб, отстаивая справедливость, – какая горькая утрата! Чиновники и простолюдины рыдали, узнав о его смерти, даже враги поминали его добрым словом.

А королева в это время оплакивала смерть отца, горевала безмерно, ни о чем другом и думать не могла. Придворные дамы явились справиться о ее здоровье. Вздохнув, она сказала им:

– На все воля Неба, и винить в том некого. Прошу вас, оставьте меня.

Она умолкла, лицо ее оставалось спокойным.

Сестры короля, принцесса Мён Ан и принцесса Чан, потрясенные последними событиями при дворе, явились во дворец, чтобы поговорить с братом. Они напомнили ему о добром нраве и образцовом поведении его жены, о том, как заботливо ухаживала она за ним и за их матерью и какой гнусной клеветой опутали ее доброе имя, – при этом они горько плакали и искренно увещевали короля смилостивиться над королевой. Однако король не внял их увещеваниям. Принцессы вздохнули горестно и направились в покои королевы, утирая слезы подолами юбок и едва сдерживая рыдания. Королева вышла к ним, выслушала их и печально сказала:

– Счастье и несчастье дарует нам Небо. Моя беда – это моя судьба, я никого в ней не виню и принимаю ее безропотно. Любезные принцессы, вы оказали мне великую милость, проявив участие к моей несчастной судьбе.

Растроганная ее смирением, принцесса Мён Ан сказала:

– Черные тучи на время затмили для вас сияние королевской милости, но вы не отчаивайтесь – король от рождения добр, он скоро одумается.

Она обняла королеву, и обе они расплакались. Заплакали и придворные дамы, присутствовавшие при встрече.

На следующий день посланник короля явился к королеве и объявил ей, что высочайшим указом она лишается всех привилегий и прав. Королева встала, сняла знаки своего сана, вынула из прически фамильную королевскую шпильку, взяла из рук посланника королевский указ и тут же оповестила придворных, что покидает дворец. Придворные были ошеломлены, гул стоял во дворце. Разгневанный король велел переписать всех недовольных и изгнать из дворца – со дня основания династии не случалось такого! Он приказал также сообщить низвергнутой королеве, что ее будут сопровождать назначенные им придворные дамы. Эти дамы, алчущие лишь наград и равнодушные ко всему прочему, наглые речами, высокомерные и непочтительные, дерзко вошли в покои королевы и стали торопить ее с отъездом. Королева приняла их спокойно, сделав вид, что не произошло ничего особенного. Боясь нарушить наставления короля, дамы стояли молча, опустив головы и утирая притворные слезы. Одна из них, подталкиваемая клеветницей Чан, вышла вперед с намерением осмотреть вещи королевы. Усмехнувшись, королева развернула сверток и, глядя ей прямо в глаза, протянула для досмотра. Светлый взгляд ее словно пронизал все пять внутренностей нахалки. Королева не проронила ни слова, лицо ее было сурово и строго. Даме стало стыдно, она опустила голову и отступила. Сцена эта произвела тяжкое впечатление на окружающих.

Не желая гневить супруга, королева торопилась с отъездом. Еще ждали паланкин, а она уже покрыла голову белым покрывалом и вышла из покоев. Наконец паланкин подали – она села и велела нести себя в квартал Ангуктон. Когда подъехала она к Золотым воротам, семь или восемь придворных дам из ее прежней свиты последовали за ней, рыдая и утирая слезы, а за ними и чиновники Палаты церемоний – лица их печальны, на душе тревога, да и хмурая погода усугубляла печаль. Не выразить словами ту горечь, что была у них на душе!

Более пятидесяти ученых мужей ожидали появления королевы у ворот Великих превращений, более сотни людей пали ниц перед ее паланкином – все громко причитали, держа в руках прошения на высочайшее имя о помиловании королевы. Они следовали за ней до самого Ангуктона. Мужчины и женщины из простонародья запрудили улицы, плача навзрыд; торговцы побросали свои лавки и плакали, не скрывая слез. Казалось, даже травы и деревья, звери и птицы поникли в горе, в безмерной скорби.

Когда королю донесли о том, как провожают королеву, он пришел в ярость, велел схватить трех из числа провожающих ее чиновников, разжаловать их и выслать из столицы.

В Ангуктоне навстречу королеве вышли жены придворных вельмож и сановников – обнимали ее, плакали. Войдя в дом, она вспомнила мать и отца, и слезы полились из ее глаз. Потом сказала женщинам:

– Я ведь считаюсь государственной преступницей, не следует вам водиться со мной, ступайте-ка по домам!

Женщины огорчились, но послушались ее и разошлись. В тот же день король повелел закрыть в доме королевы ворота и никого туда не пускать, а также закрыть большой зал и открыть лишь малый зал. Он запретил придворным дамам посещать королеву, оставив ей лишь служанок. Три придворные дамы, однако, осмелились ослушаться приказа и явились к королеве выразить свое сочувствие.

– Вы нарушили приказ короля, уходите! – сказала им королева.

Дамы заплакали:

– Вы сделали нам немало добра – всю жизнь не отплатить нам за него. Как можем мы покинуть вас в беде? Мы готовы умереть за вас.

Королева была тронута их преданностью и разрешила им остаться у себя. Дом был большой, но безлюдный, почти все комнаты оказались закрытыми, всюду запустение, безмолвие. Ей вспомнилась жизнь во дворце – там было так красиво, так оживленно! Тоскливо ей стало. Но подруги окружили ее заботами, старались отвлечь от мрачных дум – и она делала вид, что всем довольна.

Младший брат ее отца, Левый помощник председателя Государственного совета Мин Чон Чун, как и ее двоюродные братья, был выслан королем в дальний округ. В доме дяди оставалась лишь его жена. Она-то и взяла на себя заботы о племяннице – посылала ей со служанками утреннюю и вечернюю трапезы. Через семь или восемь дней королева им сказала:

– Вам трудно таскать издалека столики с едой – я как-нибудь и сама прокормлюсь.

Иногда она целыми днями ничего не ела. Служанки плакали, глядя на нее. Родные и близкие приходили навестить ее, но она никого не принимала и просила оставить ее одну.

Наступила седьмая, осенняя, луна. Однажды ей принесли на обед белые грибы. Увидев их, она пригорюнилась.

– В самые трудные минуты вы сохраняли присутствие духа – о чем же сейчас печалитесь? – недоумевали служанки.

Вздохнув, королева ответила:

– Хоть я и преступница, но ничто человеческое во мне не исчезло. Когда я жила во дворце, из дома частенько приносили мне белые грибы, и я угощала ими матушку и бабушку государя – вот я вспомнила об этом и загрустила.

Сказала она так – и слезы закапали на ворот ее кофты. Служанки тоже прослезились.

Дом был в запустении: стены не крашены, трава в саду и на каменных ступенях не скошена, дорожки заросли, людей не слышно – потому и бродила здесь по ночам всякая нечисть. Служанки боялись даже выходить под вечер из дома.

Как-то прибежала невесть откуда громадная и страшная собака. Служанки прогнали ее, но она тут же вернулась и не желала больше уходить.

– Пожалейте бездомную – раз она не уходит, значит ей здесь нравится, – сказала королева.

Служанки накормили собаку. Дней через десять она принесла трех щенков, огромных и злобных. Когда стемнело и появились злые духи, все четыре пса оскалили зубы, зарычали и стали гонять их. С того времени исчезла из сада нечистая сила, и все в доме успокоились. Иногда и бессловесная тварь может услужить человеку – не только чиновник или слуга!

Многие людишки из числа придворных ликовали, когда королеву изгнали из дворца, – и были они хуже собак!