А по российской земле, как и земле рода Соръёхан ёх, уже шагали суровые двадцатые годы XX века. В январе 1920-го отряды Красной армии окружили Обдорск и заняли его. С их помощью был создан новый орган власти в крае – Обдорский волостной революционный комитет. К власти пришли большевики – рабочие, крестьяне. Вооруженные противостояния вспыхивали то выше по Оби, то в низовьях Обской тундры. Гражданская война вплотную подошла к угодьям Соръёхан ёх. Ко времени уже основательного присоединения сибирских территорий к Российскому государству ханты хоть и не желали, но беспрекословно платили ясак русскому государю. А тут оказалось, что царю не до мехов.

Война, о которой Кеваватими, невестка Ланвошнэ, пока ничего знала, вплотную коснулась ее семьи. Новое начальство – революционный комитет из села Кушеват – требовало у населения продовольственный план: мясо, рыбу, а еще веревки. Не князья требовали теперь у людей ясака для царя.

– Продуктами, что забирает революционный комитет, в Кушевате кормят бедняков, которые теперь сидят в конторах, – сама с собой разговаривала Кеваватими. Кунаватнэние, свою невестку, в качестве собеседницы не воспринимала: молода еще. – Зимой вон сколько обозов в Пулнгават вош отправили, сколько мяса из моих лабазов забрали! Муж мой днем и ночью караулит на морозе оленей, теперь этим мясом кормят бездельников. Мы же не можем небольшой кусочек мяса в котел опустить…

Кеваватими машинально сплетала жесткое крапивное волокно в веревки. Руки двигались, как и мысли: «Вновь прибывшие русские никого не жалеют: ни своих, русских, ни нас».

На огонек заглянула соседка: видимо, несладко одной молчаливо сидеть с крапивным волокном.

– Слышала, – заговорила она, устроившись недалеко от входа, – у купчихи Карповой, у самого Шахова бедняки лавки отняли! У Булатникова богатые амбары закрыли огромными замками! – возбужденно делилась соседка Ватушка.

– Вчера сын рассказывал: лошадей-то, лошадей, всех коров беднякам последним передали.

– Они-то хоть умеют коров доить? – вскрикнула Кеваватими. – Да они же всех коров погубят!

– Откуда ж мне знать! Все говорят, что их обижали купцы, работу не давали! Ни разу не видела, чтобы они работать хотели. Как ни приедем в Кушеват, только и знают монеты клянчить на водку. Все добро! Все добро, что нажили русские, все забрали! Хоть из дома не выгнали.

Кунаватнэние, сидевшая на другой половине чума с куделью, с ужасом слушала разговоры взрослых.

А потом стало еще хуже. Жителям Вулыкурта и Халащкурта каждый день приносили вести. Новой власти не понравился священный дом в Кушевате, заодно объявили войну и шаманам. В хантыйских гортах, в тундре, в чумах у оленеводов выискивали людей, посланных Великим Турамом помогать на земле человеку. Шаманов всегда было немного: они лечили людей, оберегали народ, помогали в трудную минуту. Были и другие шаманы, что посылали всяческое зло людям, вот только их никто не забирал. Они становились друзьями новой власти. Женщины лишь удивлялись.

– Ем са[54]! Свято это! Откуда в нашем народе столько шаманов? В нашем роду с древнейших времен только и помню… – шепотом произносили имя своего спасителя женщины.

Услышав о разгроме церкви в Мужах, священник местного храма Шахов со старостой и сторожем Зерновым спешно прятали ценные вещи.

– Ефим, – прикрикивал Шахов Зернову, – запрягай лошадь! Сейчас снимем малый колокол с позолотой! Езжай к большому болоту, в сторону Халащкурта, притопи его там, сверху мхом закрой!

Староста был очень взволнован, но старался ничего не забыть.

– Главное – ничего ценного не оставить большевикам. Зови еще людей: помогут опрокинуть колокол с телеги. Потом, когда все успокоится, привезем назад. Возьми в помощь сына Гришку своего. Он уже большой, все понимает. Главное, объясни ему, чтобы никому не говорил, ни-ко-му! Слышишь?!

– Бегу, – суетился всегда ответственный сторож Зернов. – Бегу!

– А вот большой колокол снять не сможем… – разочарованно сказал вокруг храма староста.

– В Мужах, говорят, красные хозяева нынешние колокол в реку выбросили – на глазах у всего народа, и никто слова не проронил.

У порога уже топтались совсем оробевшие прихожане, не зная, чем помочь.

– Не стойте, милые, помогите! Снимайте аккуратненько иконы. Да те окладники с позолотой: их сам Тобольский привозил. Каждую в лицо знает, в сундуки кладите. Осторожно! С серебром тоже. Подсвечники не трогайте, пусть их стоят… Мощи, мощи в сундуки! Зернов к вечеру приедет, он их приберет, на все руки он мастер. А вы святыни, святыни прибирайте, в сундуки складывайте. В подполья несите, там просторненько!

Кто-то наткнулся на сундук с облигациями: увидев большое количество денежных знаков, прихожане захлопнули его.

– И этот сундук тоже несите в подполья: пригодятся!

Староста в ужасе бегал по храму так, что его черная ряса обвивалась вокруг ног – вот-вот споткнется!

А с колокольни уже сняли все малые колокола: что в сундуки захоронили, что все еще валялись у входа в храм.

Сторож Зернов приехал только к ночи. Колокол был утоплен в болоте, а сыну он всю дорогу объяснял на хантыйском языке. Привык общаться с семьей на языке своей жены, а сын и вовсе мало понимал русский.

«Сыночек, черные дни настали. Придут большевики – может, церковь сожгут, разрушат. Может, еще какие черные дела будут вершить. Главное, ты запомни, где мы колокол спрятали. Когда-нибудь нас спросят об этом. И что бы ни случилось, молчи! Молчи, Гришка! Словно язык тебе оторвали. Даже если тебе ноги отрежут, руки отрежут, будут бить, молчи ради Бога! Бог сверху все видит, когда-нибудь отблагодарит нас за молчание».

Через несколько дней после ухода льда по протоке прибыли новые хозяева.

«2 июня 1922 года из Кушеватской Свято-Троицкой церкви были изъяты все оставшиеся ценности. Весом 31 фунт, 14 золотников серебром».

С грохотом на всю округу и с режущим сердце звоном революционеры скинули на землю большой колокол. Человек десять бедняков покатили его к протоке. Прихожане издали молча смотрели на это бесчинство. Смотрели и ханты недоумевая.

– Наши боги никому не понравились. Оказывается, и русский бог в чем-то провинился? Хорошо, вчера старики Святого дома спрятали лики своих богов, иначе их потомки будут прокляты небесами, – беспокоились ханты.

– А эти, что сегодня черными руками губили святое… Их дети, видимо, уже никогда не будут счастливы: так говорят в легендах наши хантыйские боги.

– Никто не пожалел своих детей или не понимают ничего! – качали головами старики с седыми хилыми косичками.

– Что же будет? Как будем дальше жить?

Сегодня те люди, что еще вчера молились, толкали колокол Священного дома по илу глубже в воду. В последний раз булькнула няша[55]. Еще вчера звенящая на все село гулким язычком святыня скрылась под мутной от глины водой. После первой непогоды волна навсегда затянула святыню на дно кушеватской протоки.

И все же священнослужители успели спрятать немало икон, а также колокол, который сторож Зернов увез в большое морошковое болото, закопал в топкой части ручья в стороне хантыйского горта Халащгорт. Жена Зернова была из хантыйского рода, скромной и молчаливой. Его самого уже давно привыкли считать ханты человеком: одет всегда в малицу, говорил чаще на хантыйском языке, был неприметным, старательным и услужливым. Потому именно ему и поручили спрятать иконы, святые мощи в объемных сундуках, там же находились облигации и какое-то количество маленьких колоколов.