Кеваватими с ее непреклонным характером игнорировала новое начальство. Тем не менее семью обязали выполнять продовольственный план. Осенью семейство выменяло на мясо достаточно рыбы, лето было урожайным. Погибших оленей было немного, почти всех телят спасли. И теперь все продукты забрали… Забрали подчистую рыбу и мясо, что хранились в ближнем лабазе. Домочадцы успели спрятать в тайге лишь небольшой запас еды: муку, соль, летнюю варку. Уполномоченные революционного комитета молча открывали дверцы лабазов и увозили мясо, рыбу в Кушеватские амбары, как свое собственное. Кеваватими выла каждый раз, когда приезжали новые начальники.

– Воры! Воры! – неслись ее крики вдоль протоки, только на голосистую женщину никто не обращал внимания.

Недавно, ничего не обнаружив в лабазах, заставили плести веревки. Женщины Вулыгорта в каждом доме теперь плели толстые веревки. Запасы крапивы, что женщины заготовили для своих нужд, таяли на глазах. Кроме как из крапивного волокна их и не сплести, но хозяйки все же успокоились: хотя бы для детей немного рыбы да мяса осталось в лесных закромах.

Состарились Вулыкуртан ики с Ланвошнэ. Теперь, хотя вся семья и была на их плечах, энергично командовала домашним хозяйством Кеваватими. Женщина не умела промолчать, найти обходной путь для защиты семьи.

Теперь они не принадлежали самим себе: всех записывали в колхозы, хочешь ты этого или нет. Записали в колхоз и семью Вулыкуртан ики и его самого.

Кеваватими не могла понять, что лучше: церковь, куда они ходили молиться, царь, который забирал всю пушнину, или колхоз, который забирает все подряд, особенно продукты. Приедет новое руководство, просит поставить замусоленный в чернилах палец на бумагу. А потом выясняется – выполняй продовольственный план или вот плети крапивные веревки. В каждом горте плели да везли мясо и рыбу в кушеватские амбары.

Сама же хозяйка семьи Ланвошнэ теперь редко появлялась среди людей. Она не готова была отдавать оленей новой власти.

* * *

– Спишь? Дрыхнешь? А веревки я буду плести? – Свекровь больно хлестнула по плечу задремавшую за пряжей Кунаватнэние.

От страха девушка вскочила на ноги, непонимающе глядя на кудель из крапивного волокна. Сама веревка угрожающе свисала из рук Кеваватими.

– Где она, что с ней? – никак не могла сообразить уже восемнадцатилетняя девушка.

А веревка все плясала по ее телу.

– Она тут дрыхнет! Забыла, что я тебя за тридцать оленей купила в мою семью, забыла, сколько оленей пригнала на пастбища твоим родителям! Спит она! – Хозяйка большого семейства постепенно начала успокаиваться. Выместив зло на неповинной невестке, взялась за кудель.

Кунаватнэние после неудачных родов в прошлом году была в семье в роли работницы. Сегодня к полуночи она случайно заснула за работой. Кеваватими заставляла девушку браться за всякую работу, что была в доме. Кунаватнэ молча делала все, что подкидывала ей свекровь. Вот и сегодня она с утра плела толстую грубую веревку. Устала и не заметила, как уснула. Была уже глубокая ночь, и мать Щемана не отпустит ее спать, пока Унтон ики и сын не вернутся домой.

Окинув взглядом работу свекрови, Кунаватнэние определила: веревка у Кеваватими намного короче, ее же – длиннее. Значит, уснула она буквально на несколько минут, пока свекровь заносила в чум дрова. Мать Щемана тоже беспрестанно занята и, видимо, выходила из чума освежиться от бесконечной работы. Девушка вновь придвинула кудель, молясь про себя: «Ешак Турам! Пусть мой муж быстрее приедет домой!»

Она знала: если рядом со стадом оленей вдруг появятся волки, его бабушка Ланвошнэ не отпустит ни сына Унтон ики, ни внуков – Щемана и Соръёхан похие – в деревню. Муж Ланвошнэ с седыми короткими косичками цвета халея постоянно живет в кочевом чуме: он не любит ездить в деревню. Не любит шум, сутолоку. Он хозяин оленей и глава большого семейства. Хотя был молчалив, любое произнесенное слово Вулыкуртан ики было законом не только для детей, но и для братьев, снох и сестер. Только не для жены: Ланвошнэ для него была светом, его душой.

«Щеман, конечно, – думала Кунаватнэние, – будет дремать там, в чуме. А мне свекровь разрешит лечь спать, когда сама будет падать от тяжести бессонной ночи».

Свекровь была железной, неутомимой, работать могла бесконечно.

В желудке заурчало: поесть бы! Но самостоятельно хозяйничать у очага она не имела возможности. Детей у нее нет, не было и разрешения стать полной хозяйкой в чуме. Сидела и молча плела веревку. Вскоре и Кеваватими захотелось поесть – она поднялась с места, оживила огонь в очаге. Посмотрела, горячий ли чай в небольшом медном чайнике. Видимо, стоявший в золе чайник был теплым, и хозяйка уже спокойно сказала невестке:

– Чего сидишь? Поставь стол – чаю попьем.

Девушка быстро вскочила, выдвинула столик Кеваватими с ее стороны чума, к своему не стала прикасаться: хозяина нет дома. Поставила хуван с шумахом, положила сверху лепешки, выдвинула шкафчик низенького столика и достала две чайные пары. Чашки у Кеваватими красивые, с невиданными причудливыми цветами. Покупала их на Обдорской ярмарке. Если свекровь выбирала посуду, делала это долго и обстоятельно, не глядя на цены. Купцы хорошо знали ее слабость, частенько радовали неуступчивую, несговорчивую покупательницу какой-нибудь причудливой фарфоровой или медной утварью. Самые изящные, самые красивые, с яркими красными цветами, будь то чайная пара или какая-либо другая посуда, оказывались потом в кочевом чуме Кеваватими, покрытом оленьими шкурами. Даже у ее свекрови Ланвошнэ таких не было!

Накрыв столик, Кунаватнэние подняла черный от копоти чайник с выгнутым носиком и налила чаговый напиток в чашки. Поверх отливающей копотью открытого огня внутри посуды можно было увидеть красивую желтую медь. Если в чуме было мало людей, настаивали чагу, а когда вся семья была в сборе или приезжали гости, заваривали черный плиточный чай. Сейчас же объемный чайник стоял в стороне от очага.

Кеваватими села на свое хозяйское место и начала с удовольствием наливать настой чаги из чашки в большое блюдце. Держа его двумя пальцами за края, звучно потянула напиток. Скоро будет светать, а двум женщинам после чая еще долго предстоит работать в ожидании мужчин.

Пока чаевничали, свекровь уже оттаяла – мирно поучала невестку:

– Спать целыми днями только лентяйка себе позволит!

Хотя точно знала, что Кунаватнэние не относилась к разряду ленивиц. Кеваватими уже сожалела, что подняла руку на невестку, сгоряча, наверное, от усталости рука не послушалась сердца.

– Я, когда молодая была, ослушаться не смела своей свекрови, что скажет, то и делала. Завтра русские приедут, веревки попросят. А где они у нас?

Кеваватими немного приврала. Ее свекровь никогда не изводила сноху. Ланвошнэ была очень доброй, на пороки людей никогда не обращала внимания. Для нее важнее всего были олени: вот кого безумно любила бабушка Щемана.

До того как Кеваватими засватали в семью рода Соръёхан ёх, она росла у дяди. Совсем маленькой девчонкой осталась круглой сиротой. Родители ушли одновременно: их приняла глубоководная малая Обь во время летней ловли осетров. Маленькая калданка перевернулась в родовом водоразделе. Родители ее всегда ставили ловушки для рыбы – сухпол. В тот день улов был богатым: они привязали семь осетров вокруг калданки. От большого количества живых рыбин, что хотели двигаться по собственному желанию, и перевернулась шаткая лодчонка. Дети остались сиротами. Семь маленьких беспомощных сестричек.

Всех племянниц забрал дядя. Он приучал их к труду, его жена научила девочек всякому рукоделию и домашнему хозяйству. Умели они все: и ягушку смастерить, и рыбу ловить, и зверя добыть, и воду и дрова заготовить, и циновки плести, и по дому помочь.

Девочки с малых лет выделывали жесткие шкуры, умея смягчать их до шелковистого состояния, чтобы шить из них меховую одежду. На досуге девочки мастерили берестяные туески. В низенькой, прокопченной от дыма чувала избушке кроме семи племянниц у дяди росли и свои пятеро детей. В избе всегда был порядок, каждая вещичка знала свое место, как и все домочадцы, проживавшие в крохотном помещении.

От трудолюбивых племянниц в хозяйстве дяди всегда была польза. Одежду, обувь сиротки шили себе сами.

Дядя не обделил их и приданым: все, что сумели добыть, сшить, изготовить, досталось им. Невесты в этой семье были на зависть. Работящих, трудолюбивых девушек в округе было много, но красавицы с длинными косами умели справляться со всякой работой: и мужской, и женской. Научив всему, поставив на ноги, дядя выгодно продал их замуж. Неутомимые в работе девушки достались женихам из оленеводческих семей. Две младшенькие – мастерицы на все руки – сумели даже выйти замуж по любви: одна жила в соседнем горте, другая – в родной деревне.

* * *

Любила ли Кеваватими мужа Унтон ики – никто не знал. Сохранилась лишь ее песня:

В супружеской жизни, что соседи подмечали со стороны, Кеваватими всегда была спокойной, к мужу обращалась уважительно, в доме никогда не было ссор. Спокойствие, тишь да гладь: никто не слышал семейных разборок через оленьи шкуры – покрышки чума.

Во времена ее жизни редко женщине могла свалиться с небес любовь, это чувство могла познать только очень смелая девушка. Засватали, купили – и это уже было счастьем. Многих девушек из-за нерадивости, а может, за леность даже не сватали. Женщина с лицом, прикрытым платком, была товаром безмолвным.

К свекрови Кеваватими относилась почтительно. Хозяйкой была нерасточительной, умелой, главное – на все руки мастерица.

Девушке, выросшей в рыбацкой деревне, было нелегко привыкнуть к тяжестям кочевой жизни. Кеваватими, видимо, переломила себя, привыкнув неукоснительно слушаться своего дядю еще в детстве, и в новой для нее семье сумела все проблемы держать в себе.

Ей повезло: она попала в мягкие руки Ланвошнэ. Свекровь не неволила ее, лишь бы женские дела по хозяйству вовремя выполнялись. Взамен получала красивые оленьи шкурки-неблюи на ягушки, оленьи лапы на добротную обувь. Кеваватими могла позволить себе купить богатые украшения и многое другое. А вот оленей ей никто не доверял. Да и хозяйство полностью принадлежало Ланвошнэ. Кеваватими оставалась, как и Кунаватнэние, снохой без особых прав. Кеваватими хотя бы принадлежал очаг, сам чум, а это уже много. У Кунаватнэние и того не было.

Детей Кеваватими держала в крепких, каменных руках. Даже в имени ее звучало Кев – «камень», от названия Уральских гор. Она рвалась во всем быть достойной своей свекрови Ланвошнэ. Только до нее Кеваватими было все же далеко. Ланвошнэ была мягкой с людьми, слухи о ее доброте разносились по окраинам тундры и тайги.

Кеваватими, хоть и слыла жесткой, любила своих детей без памяти. Все делала только для них, для иных сердце ее молчало, в том числе и для молоденькой невестки. Редко навещала и дочерей с зятьями. Муж Унтон ики был молчаливым, работящим и достойным своего отца, Вулыкуртан ики. На проделки жены не обращал внимания. Женщина – в доме хозяйка, вот пусть и справляется там. Не мужское это занятие – думать о женских заботах.

Ох, как давно прошло ее детство! Кеваватими – мать уже взрослых детей, женщина оленеводческого рода Соръёхан ёх.

Их семья, как и весь народ, многое претерпела в жизни, как, впрочем, и вся Россия, и народы, ее населяющие. Царя, говорят, уже нет на русской земле, царствуют все, кто пожелает: и белые, и красные, и желтые, и синие, может, и черные – поди их разбери! Но люди не разбирались: какое им дело до царей?

А как вольготно они жили когда-то на своей богатой зверем и рыбой земле! Пока не появились царские слуги и купцы… С той поры женщина даже шубу-ягушку соболиную или беличью не имела права себе сшить. Все меха шли в уплату ясака, за право жизни охотника в тайге.

Кеваватими любила шить беличьи да соболиные ягушки. Ее приданым от дяди был беличий сах. Мастерили сах-шубу вдвоем с младшей сестренкой. Белок с сестрами добывали сами. Часто она вспоминает о том минувшем времени, перед глазами стоит ее любимица, самая младшенькая – Тущаэвие.

– Сестра! Покажи мне, как рукав приладить к ягушке, – просила Тущаэвие, – ничего у меня не получается! Мех все время ложится не так, бугрится и мешает соединить швы! Сестры все куда-то сбежали!

Кеваватнэ тоже шьет, мечтая о будущем: о женихе, о счастье. Кто же ее сосватает? Увидев мучения сестрички, Кеваватнэ голосисто смеется: десятилетняя малышка всего-то не может правильно приладить мех. Шов у нее ровный, даже птичка так не пробежит по снегу, а вот игру меха еще не умеет увидеть.

– Сестричка моя, зачем ты ворсом навстречу шьешь рукав к шубе? Надо, чтобы шкурки гладенько по волне шерсти друг к дружке пришивались. Вот смотри! – И счастливая, веселая девушка учит Тущаэвие работать с мехом.

Кеваватнэ уже на выданье: скоро шестнадцать лет. Она с удовольствием показывает сестричке, чему научила ее дядина жена.

– Смотри, как ровно получилось! Теперь и не поймешь, с какого места мы рукав пришили. Ворсинка к ворсинке, гладенько и красиво. Вот теперь сразу видно: здесь приложила руку мастерица, – похвалила она малышку. – Пока я подол шубы соединю, ты можешь второй рукав самостоятельно пришить!

Через год после замужества Кеваватнэ с мужем ездили на оленьих упряжках в деревню, где она выросла. По обычаю – погостить у родных и получить подарки-отдарки[57]. Сестричка уже подросла, а главное – именно Тущаэвие смастерила для нее новую ягушку из черного неблюя. Черно-белый узор бегущего семиголового соболя – оберег, смастеренный Тущаэвие для сестры, – так ярко вырисовывался на фоне шубы – глаз не оторвать.

Меткий глаз Кеваватнэ приметил: дядя выделил для шубы всего одну шкурку неблюя, а все остальное собрано из небольших кусочков, остававшихся от шитья. Мастерица сладила из мелких кусков цельное ровное полотно для ягушки. Думала о сестре, скучала маленькая Тущаэвие – это видно было по ее изделию, мельчайшему орнаменту. Извилистый узор соболя бежал с лицевой и с нагрудной стороны ягушки-шубы: хотела, чтобы оберегала сестру богиня Калтащь. По подолу красовались узоры из оленьих рогов. Куда бы ни пошла Кеваватнэ, люди будут знать: она из оленеводческого рода Соръёхан ёх.

Сестра с трепетом надела сах. В новой шубе ей было до того тепло, что слезы набежали на глаза. Прижала сестричку к сердцу, и две другие прильнули к ней. Поплакали, порадовались. Раздала она всем – тетушке, сестрам – подарки дорогие: платки с длинными кистями, что обменяли на меха у купцов, да парчовые ткани. Ланвошнэ не скупилась на такие вещи: в них для нее не было цены. Позже, через несколько лет, Кеваватими еще раз удалось съездить на родину, но сестричку уже продали замуж. Не увиделись.