Со стороны нижнего поселения, через речку, показалась лодка Вопка похие. В ней почему-то было много людей. Нос лодки не направили дальше по протоке, а завернули в сайму. Мотобударка остановилась, шум двигателя затих, с речки послышался плач женщин. Нет, это был не плач, а какой-то ужасающий вой, от которого сжималось сердце. Кунаватнэими, внимательно наблюдавшая за лодкой, покачнулась. Почувствовав что-то неладное, опустилась на траву. Одной рукой касалась земли, другой держалась за сердце, как будто боялась, что оно выскочит наружу.
Детям стало страшно. Они застыли на том же месте, где стояли, чего никогда не бывало. Обычно любопытство гнало их навстречу происходящему. Тут они замерли, как и бабушка, в предчувствии беды.
– Подкиньте, дети, дров в огонь, – попросила бабушка, по привычке собираясь напоить гостей чаем. – Большой чайник поставьте на огонь.
Сама же Кунаватнэими, кажется, была не в силах подняться на ноги. Чуяла она беду: еще со вчерашнего дня ее сердце сжималось и билось в груди, как у раненой птицы. «Что же случилось, что?» – спрашивала кого-то мысленно.
Прибывшие поднимались по старшинству, подходили все ближе к дому. Их вой становился все страшнее и надрывнее. Уже когда они приблизились к ограде, Кунаватнэими нашла в себе силы и по обычаю поднялась навстречу женщинам и Вопка похие. Она ничего не знает, и нечего думать о страшном. Ох эти обычаи!
По древнему обычаю женщины предупреждали о случившемся несчастье. Плакали, выли еще издали, а потом подходили к пожилой женщине и дважды целовали ее. Не она их по старшинству, а молодые женщины плачем и поцелуями сообщали ей о какой-то беде, что да, она не ошиблась: горе пришло в ее дом. Из жизни ушел ее ребенок? Но кто?
Ноги притягивали тело к земле, не было сил стоять. Вот подошла старшая сноха, следом за ней – подружка Ларакурнэими. Опустив глаза, она прижала к себе подругу, и плечи ее затряслись. Младшая сноха стыдливо притронулась к ее щекам. Никогда она не подходила к старшим с таким горестным сообщением!
– А-а-а! – почти подогнулись ноги Кунаватнэими.
Мама ее внука Бори, рыдая, стояла в стороне. Вот кто! Средний сыночек!
И она шагнула к средней снохе. Не было уже сил соболезновать ей, не хватило ее сердца: зашлось оно в горе. Успев только дотронуться до снохи, Кунаватнэими без сил свалилась на землю.
– Сыночек! Да откуда же у меня найдутся силы жить без тебя? – прошептала почти про себя Кунаватнэими.
Вой стал еще громче и страшнее. Он, как лезвие пилы, резал по нервам, не давая распрямиться и поднять голову, а тело сжималось от горя. Будто женщины не умели плакать, а только надрывный вой выходил из их душ. Они бросились поднимать Кунаватнэими, аккуратно посадили ее на траву. Кто-то принес воды, плеснули в лицо.
Увидев Борьку, женщины по очереди начали обнимать его, целовать.
– Сирота ты, сирота! Сколько же горя придется изведать тебе в жизни…
Ничего не понимающий мальчик, сжавшись в комочек, молчал. Он даже не смел плакать. Почему плачут все эти тетеньки и его мама, как всегда, такая чужая и непонятная?
– Сыночек, сиротинушка моя, иди ко мне! Дай я тебя пожалею. Нет теперь у тебя отца! – выплакала наконец-то Ямкурнэ.
При этих словах Кунаватнэими словно очнулась, подняла суровый взгляд на сноху.
– Не трогай ребенка, не сирота он! У дяди он воспитывается, у мужчины, – и заплакала так горько, что завывавшие гости враз смолкли. – Детеночек мой, птенчик мой! Зачем так рано покинул этот мир? Детей своих неоперившихся оставил. Кто же им поможет, перышки неокрепшие выправит? – надрывно плакала Кунаватнэими.
Ларакурнэими обнимала подругу:
– Поплачь, моя хорошая! Пусть выйдут слезы, легче будет!
И Кунаватнэими плакала, потом рыдала, а когда совсем заходилось сердце, выла как волчица.
Четырех крепких, коренастых сыновей оставил после себя Щеман ики. И вот только три сына сидят у изголовья легкой калданки с телом их среднего брата. А на другом берегу речки люди провожают в такой же путь еще двоих рыбаков. Они ушли в иной мир втроем. Потому плач женщин между двух берегов сливался в единый страшный вой.
Ларакурнэими подходила к каждому из сыновей Кунаватнэими, по старшинству отрезая пучок волос. Волосы аккуратно прятала в миниатюрный мешочек, по окружности их голов повязывала кожаную ленточку.
– Думала ли я, что детям моей подруги придется головы траурной лентой обвязывать… – вздохнула Ларакурнэими.
Повязала траурную ленточку Кунаватнэими, детям ее сыновей. Очередь дошла до Борьки и двух его младших братьев и сестер.
– Сиротинушка ты мой! – Ларакурнэими привязала к ноге Борьки траурную ленту из оленьей замши. – Пятьдесят дней будет напоминать эта лента об отце. Хороший он был, добрый, только вот на середине жизни нас покинул. Видимо, не ко всякой женщине со временем приходит мудрость, если довела своего мужа до нескончаемой пьянки да оставила детей без отца, – открыто и без жалости произнесла Ларакурнэими.
Ямкурнэ зло посмотрела в сторону пожилой женщины, но промолчала.
В замшевую ленту Ларакурнэими вдела яркую синюю бусинку. Теперь на лодыжке у Борьки появилась обновка, он с гордостью показывал ее сестренке:
– Видишь, какая красивая у меня веревочка на ноге? У тебя такой нет!
С того момента как не стало сына Ильи, Кеваватими перестала отпускать детей к речке одних. Даже весла перестали им доверять! Когда они переправлялись через речку, бабушка управлялась с рулевым веслом калданки сама.
После смерти Ильи в семье перестали звучать и сказки. По обычаю в семьях во время траура на целый год налагается табу на такие развлечения. И хотя вечерами Питлорэвие с Борькой очень хотелось услышать сказку, взрослые молчали и никак их было не уговорить.
А вскоре в их дом прибыл незнакомый мужчина. Одет как русские, в руке чемоданчик. Навстречу ему выбежала доченька Айэви, Кунаватнэими от удивления выпрямилась у печки. Айэви обнимала мужчину и громко, не стесняясь, плакала. Покатились слезы и у Кунаватнэими.
В этот момент Питлорэвие доила корову: мама оставляла ей не до конца выдоенную спокойную Октябрину, и девочка ежедневно училась сама выжимать оставшееся в вымени молоко. Приподнявшись со скамейки, она глядела на маму и чужого дядю. Ей было неприятно поведение мамы. Мужчина подошел к Питлорэвие, подхватив ее, поднял высоко над головой:
– Моя дочка! Какая большая! – говорил он на русском языке.
Ничего не понимая, девочка вырвалась из рук незнакомого человека. Чужих людей она не любила. В ее окружении всегда были четыре человека: Борька, бабушка, мама, дядя Юхур, и дороже их – никого.
– Бабушка! Зачем этот русский поднял меня так высоко? Мама, забери меня! – плакала девочка. Кунаватнэими хотела отвести внучку подальше от отца с матерью, чтобы успокоить ее, но Айэви сама подхватила дочку на руки и закружилась с ней от счастья.
– Доченька, это твой отец, слышишь, он приехал к нам! – она целовала, успокаивая, обнимала дочку, хотела вновь передать на руки отцу, но Питлорэвие вырвалась.
– Не хочу, чтобы мой папа был русским! – крикнула Питлорэвие и спряталась за спиной бабушки.
– Доченька, – удивилась Айэви, – да какой же он русский, он твой папа. – Потом пристально взглянула на отца своей дочери и наконец-то поняла. Отец Питлорэвие стоял в темном пальто, на голове шляпа, на ногах туфли – все как у русских.
«Бедненький, – мелькнула мысль. – Наверное, на сапоги не было денег. Как по кушеватской дороге-то прошел? Две саймы прошел в туфлях, ноги-то поди промокли».
Айэви потянула отца Питлорэвие в дом – переодеться, и уже бегала от печки к столу. Дочка не откликалась на просьбы мамы подойти к отцу. Прижавшись к бабушке, сидела тихо-тихо.
Осенью детей увезли в Ялапвош, поселили в интернате, чтобы учиться в нулевом классе. Наряжали перед отъездом так, словно те отправлялись в дальнюю дорогу, хотя школа-интернат была в семи километрах по Оби от деревни. Одежда новенькая, бабушка сшила новенькие суконные чижи для резиновых сапог. В интернате, говорят, нельзя в нюкиваях ходить. На Питлорэвие надели сразу три красивых платья. Недавно дяди подарили отрезы для племянницы, а мама с бабушкой успели смастерить новые. Бабушка вплела в волосы внучки наложенные звонкие накосники. Нарядных, словно из магазина, детей повезли на моторной лодке до соседнего поселка. По приезде в интернат их повели в баню с большой группой ровесников. Баня была большая, светлая, скамеек много-много.
– У нас в кушеватской бане стоят всего две скамейки и одна лампочка, – вспомнила девочка. Здесь, в большой бане, всех детей рассадили на скамеечки. Воспитатели начали стричь им волосы. Кто-то плакал, вырывался из рук женщин. А Питлорэвие молчала: ей надоели волосы, бабушка каждый день вплетала наложенные косы – тяжело голове от них и неудобно бегать. Одно плохо – теперь голова словно пустая и мерзнет.
В тот же день, видимо, в бане, воспитательница заметила привязанную к щиколотке Бори замшевую ниточку с бусинкой.
Вечером у комнаты мальчиков Питлорэвие услышала шум. Кричал Борька. Как будто у него что-то отнимают, но он не дается. Она заметалась по коридору то к входным дверям, то назад. Борька кричал и визжал. «Как помочь брату? Что же делать? Может, его уже убивают?» Развернувшись, Питлорэвие добежала до комнаты мальчиков, заглянула в приоткрытую дверь. Увидела ровные ряды кроватей. В центре стояли две воспитательницы: одна держала Борю, другая пробовала ножницами отрезать с ноги уже потемневшую замшевую ниточку с бусинкой, но Питлорэвие показалось, что брату отрезают ногу. Девочка так громко завизжала, что сбежались дети.
Борьку отпустили, он стремглав бросился из комнаты, столкнулся с сестрой. Схватив ее за руку, счастливый оттого, что остался в живых, побежал по длинному коридору на улицу. Его траур по отцу прервали. У детей теперь была трудная работа: освоить все, что написано в учебниках.
А вскоре дядя Юхур привез их домой на осенние каникулы. Кунаватнэими целовала, обнимала внуков, подавала к чаю всякие вкусности, особенно конфеты, сладости. Мама тоже крутилась вокруг детей. Вместо конфет ручки детей тянулись к бабушкиным вкусностям – уплетали свежую строганину, потом лакомились летней варкой. А потом дядя Юхур предложил:
– Идем ставить капканы на песцов, а то бегают нынче по селу, коров пугают.
– Ура, ура! – кричали на русском языке Борька с Питлорэвие.
– О чем вы кричите, внуки мои?
– Бабушка, так все дети кричат, когда побеждают или им хорошо, – объяснили на русском дети. Так ничего и не поняв, Кунаватнэими расстроилась.
Потом дети с дядей Юхуром ставили капканы на песцов. Делали ловушки сами за стайкой коров, далеко не ходили. Дядя Юхур учил их правильно прятать ловушку, привязывать ее.
Утром дядя Юхур разбудил детей раньше обычного, бабушка уже занималась по хозяйству. На месте вчерашних капканов лежали два песца. Невнимательные ребятишки даже не заметили, что один зацеплен хвостом, второй лапкой. Что творилось в тот день, было неописуемо. Столько счастья одним словом «ура» не описать. К вечеру пришел из клуба отец Питлорэвие, сфотографировал детей с песцами.
– Этот момент надо зафиксировать на века! Чок!
Уже назавтра дети любовались собой на фотографиях: Питлорэвие без волос обнимает белого-белого песца, на второй Борька точно так же – свою добычу. Незабываемо пролетели первые каникулы, и снова школа.
А летом продолжилась прежняя жизнь, когда вновь приехали за ними, забрать их на каникулы, но теперь уже на все лето. С этого года дети точно знали, где у них самое лучшее, теплое гнездышко.
– Птенчики мои! Няврэмиет[118], идите домой! – бабушка, как обычно, звала зашалившихся внуков то обедать, то ужинать.
Голос Кунаватнэими, звонкий и беспокойный, звучал эхом в уютном пустом селении. Лишь полуразрушенная церковь да их домик стояли на высоком пригорке Кушевата. Кунаватнэими, беспокоясь за маленьких внуков, звала их ближе к себе, чтобы были у нее на виду. А детям все их забавы казались безобидными. Они делали плоты из широких досок, незаметно от бабушки переплывали на другую сторону речки, хотя через первую сайму до сих пор лежал добротный деревянный мост. Этот мост они просто игнорировали! С горы бабушке не видно берега, дети тем временем находили всякие способы переправляться туда и обратно, забавляясь на речке. Из ладошек пили прохладную, сладкую, вкусную воду саймы. Плескались в теплой, серебристой от солнца воде. Она запрещала им купаться с того времени, как два сына утонули на Оби…
Вопка похие ушел в глубину обских вод вместе со всеми детьми на плавном песке Лангивожи. Огромный белый пароход с пятью бочками топлива наехал на маленькую, неприметную лодку рыбака, когда тот вытягивал рыболовную снасть. Плавная сеть зацепилась за пароход. Отрезать бы сеть, да, видимо, не успел… Вопка похие, вынырнув из воды, увидел барахтающегося в сетях старшего сына Эдика. Отец рвал сети руками, зубами, но, когда уже распутал ее, сын был мертв, захлебнулся великими водами Оби, которая кормила их семью. Отец лишь аккуратно положил сынишку в лодку. Пока искал дочку Лиду, взгляд его упал на перевернувшуюся колыбельку с его трехмесячным ребенком… Махонького сыночка подняли на пароход. Краем глаза видел, что жену уже выловили и вытащили на борт. Сверху ему бросили спасательный круг. А он все нырял и нырял, искал дочь Лидочку и двухлетнего сына. Не найдя, погрузился в последний раз в глубокие воды Оби – навсегда: слишком тяжела была утрата.
С парохода кричала, выла Айхашкурнэ, держа в руках захлебнувшегося в колыбельке малыша.
А потом… потом несли на родовое кладбище сразу четверых ее детей и мужа. Люди и оплакивали, и рыдали, и выли всю дорогу до кладбища и во время похорон. Молчали две женщины – Кунаватнэими и Айхашкурнэ. Они словно оглохли в те дни, или сердца их остановились, или умерли они вместе с покойниками. Лишь рука Кунаватнэими время от времени поднималась, чтобы пройтись по голове невестки, и вновь бессильно падала вдоль тела. Они не слышали, как, пристроившись к веренице провожающих в последний путь людей, Пукшамими исторгала из себя ужасные слова в день неимоверной скорби двух женщин:
– Смотрите, сколько душ прибрал Хинь ики за один день! Наши мужчины согнулись от горя и тяжести, пока донесли до кладбища такое число ушедших в мир мертвых людей. Видано ли такое? Им даже места не нашлось в небесах, разве что в подземном мире. Кто не помнит, как проклинала людей Кеваватими за оленей? Олени всего лишь животные, а внук и четверо его детей расплатились сегодня за грех своей бабушки! Великое горе настигло безмолвную Кунаватнэими, отняв у нее сына и внуков, ей-то за что? Время пришло, видимо, проклятья старухи возвращаются! – не стесняясь людей, жалила осиным ядом Пукшамими. Она бы и дальше несла ересь, но муж ее, низкорослый Шорхуики, так пихнул жену, что она свалилась на обочину кладбищенской тропинки.
– Еще неизвестно, на ком больше грехов! – Шорхуики двинулся сквозь толпу людей, поднимавшихся уже по горке к родовому кладбищу, подставил свое плечо к гробику самого младшего сынишки Вопка похие.
– Из одного мы гнезда! Только жена моя так и не поняла, что после нас и проклятья некому посылать. Пустые мы – может, и похоронить нас будет некому, – вздохнул Шорхуики.
Сразу после похорон Айхашкурнэ отпросилась у свекрови в родительский дом. Не могла, да и не хотела жить в пустом доме одна. Старшую дочку Елю, которая чудом осталась на берегу во время рыбалки вместе с Питлорэвие и Борькой, оставила по закону предков у свекрови.
Кунаватнэими в те ужасные дни лишь гладила невестку по траурным расплетенным волосам, говорить не могла. Да и девочку предложила Айхашкурнэ взять с собой. Невестка лишь покачала головой: у нее не было сил ни на дочку, ни жить дальше. Провожая, Кунаватнэими трижды поцеловала ее, медленно, словно во сне, сказала:
– Все забудется, невестка моя! Не скоро, но забудется, а пока надо жить! Если захочешь когда-нибудь забрать дочку, забирай. А еще… – Чуть помолчала: правильны ли ее напутствия в столь тяжелый момент, но все же решилась: – Вдруг встретишь спутника жизни, молодая совсем, приезжай – благословлю!
Уехала Айхашкурнэ в дом родителей одна – сгорбленная, состарившаяся.
Кунаватнэими не гневила богов. Кто виноват? Почему Хинь ики забирает ее детей? Никого не проклинала. Лишь меньше стала ростом, тише стал ее голос, да сердце сжалось.
С той поры она страшно боялась воды, унесшей не один десяток жизней жителей Кушевата и ее детей, и строго запрещала детям купаться в речке. Но разве неусидчивых семилетних детей можно удержать на одном месте какими-то запретами?
Ни водный Куль не мог их испугать, ни смерть отца Борьки. Бабушка не видела шалостей детей, поэтому они успевали за день подкормить комарами и мошками несметные тучи мальков, обитавших в сайме. Вычерпывали их ведрами, чтобы наблюдать, ловили их ладошками и определяли, к какой породе рыбы малек относится. А потом какая-нибудь бабочка отвлекала внимание малышей, и они по цветочному полю мчались ловить яркое насекомое.
У Питлорэвие родился братик – кругленький, мягонький, тепленький, он так нравился девочке. Пока мама не уложит его в колыбельку, она играла с ним бесконечно. Мама Айэви уходила на работу, когда они еще спали вместе с малышом. Прибегала днем покормить грудного ребенка. Дети видели ее только рано утром, если, конечно, просыпались, и поздно вечером, когда она доила Октябрину и Зорьку, накопивших вдоволь ароматного молока в своем вымени за долгий летний день.
Витур работал в клубе, приходил за полночь вместе с Айэви. Иногда после дойки коров она убегала к нему в клуб.
Юхур с утра уезжал проверять рыболовные сети в ближайшие сора, где все лето откармливалась самая разная рыба. Приезжал он тоже во второй половине дня, после того как увозил рыбу на плашкоут, чтобы пообедать и вновь уехать на рыбалку. Питлорэвие с Борькой, издали завидев лодку дяди Юхура, ждали его на берегу. С лодки несли бабушке рыбу, привезенную дядей. Хорошую, живую рыбу он сдавал на плашкоут, а вот из изъеденной и подпорченной белыми обскими халеями мелочи Кунаватнэими вытапливала рыбий жир.