Щеман ики продолжал жить с матерью в своем родовом гнезде. Одиноко стояла их изба в Вулыкурте. Всех людей вместе с домами перевезли в Кушеват. Чтобы председатель колхоза не трогал мужа, Кунаватнэ могла только бегать в деревню, помочь по хозяйству. «Как он там один?» – все беспокоилась мать шестерых детей. Не признанный властью своего же родственника, фронтовик.

Щеман ики, как всегда, встал очень рано и скорым, насколько позволяли раны, шагом направился на лыжах на пастбище. Из оставшихся оленей он выбрал прошлогоднего теленка. Мысль поклониться родовым богам появилась задолго до того, как председатель колхоза опустошил родовые гнезда людей.

– Попрошу семейного бога Лэвкутап ики. Может, вернет все нажитое на место. Хотя о чем я думаю?

Нет, сегодня он не думал об оленях: забрали, все равно не вернут. Он это помнил еще с тридцатых годов. Вернулись бы домой дети, жена, что безмолвно бегала между двух деревень за семь километров! Каждый раз она возвращалась в родное гнездовье, как утки, как гуси-лебеди через все преграды – в свое гнездо. Там – дети, здесь – родной дом. Нет и доченьки Дарьюшки…

– Лучше бы успела сбежать тогда от меня, от своего проклятого отца! – не мог успокоиться Щеман ики.

Сердце было разорвано на две части. Надо положить конец всему, спросить богов, что ему делать, как быть.

Щеман ики вынес из лабаза сверток с образами домашних духов, положил на нарту. Потом подвел к углу своего дома оленя – одного из тех, что удалось отбить от стада его детям. Привязал животное к нарте. Все это время он молча молился, чтобы боги вернули его семью. Всю жизнь старался ради своей большой семьи, ради детей, а теперь всех забрали! Совершил обряд с жертвенным животным. Сам же бормотал молитвы, спрашивал духов. Не раз угощал богов жертвенной кровью, просил их, верил в будущее, надеялся на лучшее.

Нашел березовый гриб и мех выдры для окуривания жертвы. У жены всегда порядок: каждая вещь лежит на своем месте, потому в избе легко ориентироваться даже мужчине. К матери редко когда обращался, у нее в мыслях было одно: где олени? Взяв в руки топор, Щеман ики подошел к оленю, окурил богов и жертву, стукнул животное по голове. Пустил кровь и обнаружил, что не прихватил из дому заготовленные припасы. Оставив оленя, который уже бился в конвульсиях, он вновь направился в дом.

– Чего же такой забывчивый стал? Богов как следует не могу угостить! Не узнаю теперь, что они скажут мне.

Вскоре вышел с продуктами и с четвертушкой, хотел уже открыть ее и тут заметил: жертвенного оленя нет на месте! Сердце болезненно вздрогнуло в предчувствии чего-то недоброго. Оно почти остановилось, и Щеман ики долго не мог набрать воздух в легкие. Оглянувшись, увидел кровавый след на снегу. Олень, видимо, очнулся, поднялся на ноги и пошел в сторону протоки. Щеман ики медленно шагнул следом.

Боги не приняли жертву! Посмеялись ли они над ним или были бессильны изменить что-либо в судьбе его семьи?

Обнаружил оленя у самой протоки. Без сил сел пятидесятилетний мужчина у жертвенного оленя:

– Всю жизнь я пас оленей, приумножал свое стадо. Так мечтала моя мама, так жили мои предки: без оленя мы никто! Вы же, родовые боги, отказали мне в малом – жить с семьей и пасти оленей. Указали моим детям место у реки! Ловить рыбу, работать на совхоз. Ничего другого не можете дать моим детям… Значит, настолько сильна новая власть, что даже вы, боги, не можете ничего изменить?

Слезы отчаяния текли по щекам Щеман ики. Он не плакал, не рыдал, как женщины: крупные соленые капли стекали куда-то под подбородок, таяли за горловиной малицы. Жертвенная кровь, что дорожкой стекла из оленя, указала место его детям – река.

У протоки в конце деревни по кровавому следу и обнаружила Кунаватнэ своего мужа. Молча посидев возле него, поднялась и проделала по новой тропинке от кровавого следа путь до избушки. Растопила в доме очаг, разбудила спящую свекровь, взяла нож и вернулась к новому жертвенному месту. Она без слов поняла, о чем говорили сегодня боги. Обо всем оповестили Высшие сверху, определив их судьбу. Новая власть оказалась сильнее, била по самому больному, не давая людям возможности делать то, что они хотели: жить с детьми, кочевать с оленями. Жить так, как хочется им, как жили веками, уже не позволительно.

– Даже боги не в силах ничего изменить. Отец моих детей, пусть все останется как есть! Иначе твой двоюродный брат не даст житья нашим сыновьям!

Щеман ики освежевал оленя, не проронив ни слова. Кунаватнэ помогла отнести мясо в хозяйственный лабаз. Положила небольшой кусок для сыновей, ведь теперь она точно знает судьбу своих детей. Кунаватнэ никогда не противилась своей судьбе: ни когда ее продали замуж, ни когда суровая свекровь мучила ее, терзая ее детскую душу, ни даже когда ей пришлось бросить мужа в деревне одного. И даже сегодня, когда поняла, что ее сыновья всегда будут жить у реки. Это не так страшно: руки ее детей трудолюбивы, они сумеют понять новую власть!

* * *

Он ушел тихо, тихо… Не корчась от боли перед родными от ноющих ран, что не давали покоя. Солдат Советской Армии! Отдав свой долг, спасая семью от фашизма, он так и не узнал, оставшись безымянным солдатом забытого хантыйского горта, нужна ли была его жертва всему советскому народу. Солдат Русмиленко Семен Антонович.

Утром сел со всеми домочадцами за чайный столик. Кунаватнэ подала ему любимую объемную чашку, купленную когда-то на Обдорской ярмарке его мамой Кеваватими. И сейчас Кунаватнэ налила своему самому любимому человеку, как всегда, полную чашку чая. Ручейки напитка аккуратно сползли по стенке цветастой чашки в блюдечко. Щеман ики с огромным удовольствием выпил две чашки чая, есть не стал, тихонечко перевернул посуду верх дном и поставил на блюдце. Оставшиеся капли булькнули между блюдцем и чашкой, словно простились с хозяином.

Кунаватнэ, заметив хорошее настроение мужа, заторопилась в Кушеват: в совхозе распахивали поля. Обещала вечером вернуться. Сыновья на рыбалке, и лишь младшенькая Айэвие весело рассказывала новости бабушке и отцу. Отец все гладил и гладил ее по головке.

Вышла из дома уже совсем сгорбившаяся Кеваватими – заняться оленьими шкурами, что лежали в воде уже несколько дней для изготовления летней обуви. Выбежала за ней и Айэвие. Пока бабушка растягивала линялые шкуры, девочка легко выдирала из мездры шерсть – значит, кожа готова. Потом и Кеваватими старыми скрюченными пальцами выдергивала вместе с внучкой ворсинки. Сил уже не хватало.

«Чуть подергаем, потом скребком выскоблит кожу сама Кунаватнэ, – решила старушка. – Хоть и не бывает у нее времени, но невестка все успевает по хозяйству. Стожильная!»

Щеман ики прилег на подушку и уже отяжелевшими мыслями вновь и вновь возвращался к своей жене. Она только с виду сильная, а на самом деле хрупкая, нежная, добрая. Зачем ей работать на полях, разве это ее дело? На расстоянии семи километров мысленно поцеловал ее в щеку, поднял ослабевшую руку, легонечко, легонечко погладил Кунаватнэ по волосам и откинулся на подушку.

Кунаватнэ, вместе с другими женщинами копавшая землю на картофельном поле, почувствовала горячий ожог на щеке. От солнца? Ветер приладил растрепавшиеся у виска волосы. Следом ощутила резкую боль в спине. Она усиливалась, распределяясь по всей пояснице, и уже нестерпимо пронзила всю спину. Мозг затуманился от жгучей, невыносимой боли, и Кунаватнэ медленно присела на колено. Больше она не смогла сделать ни одного движения. Работавшая по соседству верная подружка Ларакурнэ присела рядом:

– Что с тобой? Щеки твои горят пламенем. Глаза совсем помутнели!

– Ничего, сейчас пройдет. Со спиной что-то случилось – не могу разогнуться.

– Подожди, я сейчас принесу муравьиного яда, быстро все пройдет.

Ларакурнэ побежала к крытой землянке, где хранили посадочную картошку, а женщины переодевались там и обедали днем кто чем богат. Достала из своего свертка бутылочку-чекушку с настойкой и помчалась обратно к Кунаватнэ. Подруга сидела все в том же положении, не шевельнув ни единым мускулом: боль пронзала все ее тело, было нестерпимо тяжело дышать. Она набирала воздух глоточками и так же аккуратно выпускала.

– Ты как, как спина?

Говорить было трудно, даже челюсть стала тяжелой:

– Не знаю, даже рукой не могу пошевелить. Никогда такого не было! Ну побаливала иногда поясница, но такого не было. Не пойму, что… Спина заледенела, все тело морозит, – поглядела она на ярко слепящее солнце.

– Давай поднимай платье! Да что я говорю!

Ларакурнэ сама приподняла подолы трех платьев Кунаватнэ, подвела ее руку, чтобы та могла поддержать их, и ладонью долго растирала муравьиный яд по пояснице:

– У меня иногда бывает, поясницу прихватывает, вот и настояла на муравьях.

Ларакурнэ стянула платок с головы Кунаватнэ и завязала на ее пояснице. Тепло нужно: без этого никак!

– Что ты! Как же я без платка? Из мужчин еще кто подойдет сюда… Да вот и сам бригадир к нам идет, – превозмогая боль в спине, она быстро сдернула платок и опять накинула его на голову.

Подошел светловолосый бригадир агропромышленного комплекса Таньла ики, поинтересовался:

– Отстали совсем, тетушки! Что случилось с вами? Самые передовые у меня, а тут последние остались.

Всегда ровный, заботливый голос бригадира успокоил женщин. Ларакурнэ кивнула на Кунаватнэ:

– Спина отнялась. Домой ее надо отпустить, да она и идти-то не сможет… Кто бы на калданке в Халащкурт ее отвез? Летом они в деревне живут.

Таньла внимательно поглядел на женщин и сказал:

– Сам съезжу, больше некому: все на работе да на рыбалке. Поднимайся как-нибудь, имае, отвезу! Лодка тут, на берегу стоит.

Ларакурнэ осторожно подняла Кунаватнэ и повела ее к берегу. Та шла медленными-медленными шажками: спина не повиновалась ей. Каким-то чудом усадили ее в лодку. Озабоченная Ларакурнэ ушла работать, пообещав после забежать в деревню.

Когда Кеваватими, натрудившись, почистив несколько шкур и убрав их назад в чумик для дров, вошла в избу, внучка уже убежала. Взгляд Кеваватими упал в сторону сына: Щеман ики, привалившись к подушке, лежал в неестественной позе. Старушка на коленях подползла к своему последнему ребенку.

– Птенчик мой! – слезы со сморщенных щек капали на лицо сына – потомственного оленевода, охотника на медведя, мастера на все руки, советского солдата – и, не задерживаясь, стекали на подушку. – Младшенького не дождалась, и ты ушел! Что же за война такая, что обоих моих сыновей забрала…

Долго молчала Кеваватими.

– Я скоро приду за вами! Нечего мне уже здесь делать. Может, на днях. Вот похороню тебя достойно, со всеми почестями. Пятидесяти дней не буду ждать – пусть сроки наших поминок сравняются. Зачем мучить невестку мою, жену твою любимую? – полушепотом беседовала Кеваватими с сыном, укрывая его теплой ягушкой. – Хорошую я тебе жену купила за тридцать оленей, очень хорошую! Я столько лет ее мучила, она же ни разу не пожаловалась тебе. Сколько же грехов на мне? Много! Мно-о-го! – прорыдала она дрожащим голосом. – Прости меня, сыночек! Прости! Хорошая у меня невестка! Столько сыновей любимая твоя родила, род наш продолжится. Будет кому оленей наших пасти. Сыночек, чего же так поторопился? Видимо, я не спешила, все ждала Айсоръёхан похие, братика твоего. Не дождалась, уже не дождусь… Не успел меня похоронить, похие! Невестке одной придется тяжкую ношу взять на себя. Сколько же в ней силы? Какая она у нас добрая! Прости меня, сыночек!

Калданка подошла к берегу, когда Кеваватими тихо прощалась с сыном. К лодке уже бежала Айэвие, увидев свою маму. Кунаватнэ попросила дочку принести из дому ее платок. Беззаботная девочка, счастливая от того, что мама раньше обычного приехала в деревню, побежала в дом и вскоре вернулась оттуда, рыдая:

– Мама! Мама! Папа наш умер!

Кунаватнэ уже выбралась с калданки. Услышав страшную новость, рванула к дому, на бегу выхватив платок из рук дочери. За ней побежал и бригадир Таньла ики. Распахнув дверь, она увидела спящего под ягушкой мужа и перевела дыхание, но услышав всхлипы Кеваватими, села прямо на пороге. Сил не было подняться. Она смотрела в угол нар, где лежал ее самый родной человек, и не могла ничем помочь ни ему, ни себе. «Одна! Совсем одна… Как одна, а дети?» – медленно встала, подошла к постели мужа, уткнулась ему в ноги.

Таньла уехал звать людей на помощь. Кунаватнэ не плакала: сердце окоченело, одеревенела спина, не было ни одной мысли. Где сидела, там и отключилась от всего мира, и неизвестно, сколько Кунаватнэ пролежала у ног мужа.

Старушка сама готовила похоронную одежду. Она не ворчала, лишь время от времени утирала слезы со сморщенных щек. Взяла мужской мешок для хранения обуви. Старые руки не слушались. Сначала достала красивые узорчатые кисы, сшитые Кунаватнэ. Пусть в них и обуют ее сыночка мужчины, что придут на похоронный обряд. Отложила их в сторонку и еще покопалась в мешке: достала белые богатые кисы – эти она еще в молодые годы сшила сама. Обувь для младшенького… Он не вернулся с поля боя, но одежда ему в подземном мире нужна. Вот брат и унесет их с собой: встретятся – передаст Василию Айсоръёхан похие. К этому времени, кажется, очнулась Кунаватнэ.

– Бабушка моих детей, у тебя есть вурья[103]? Помазать бы мне спину, отнялась совсем.

Кеваватими скоренько поднялась на ноги и взяла из священного угла бутылочку медвежьего жира.

– Внученька, принеси-ка мне утлап и теплую шаль, – попросила она Айэвие.

Тут же, у ног Щеман ики, она сама мазала спину Кунаватнэ, а с губ рвались слова: «Прости меня!» – но так и не вылетели. Перед глазами всю жизнь стояла мягкая Татья – сестра Кунаватнэ. Ее же невестка так и осталась сильнее ее самой – непреклонной, молчаливой, какой-то несгибаемой; казалось, она была выше ее, Кеваватими, во всем. Она всегда уступала свекрови, молча соглашалась со всем, и это всю жизнь раздражало Кеваватими.

Свекровь наложила поверх мази утлап. Добрые слова остались при ней, лишь погладила невестку по больной спине.

– Перевяжи-ка спину теплой шалью. Поможет братик наш: к завтрашнему дню спина будет здоровой. А сейчас полежи: я все сама подготовлю. Внучка котел вынесет из лабаза, а я продукты соберу.

Кунаватнэ легла рядом с навеки уснувшим мужем и забылась, свернувшись в комочек. Сыновья скоро вернутся с рыбалки – ей надо чуть-чуть прийти в себя.

Похоронный обряд в эти два дня тянулся для Кунаватнэ долго. Она сидела, сгорбившись, возле мужа. Приходили по традиции люди, соболезновали, целовали ее, жалели – все это для нее было в тягость.

Выбившаяся из сил от слез Кеваватими уже ничего не соображала. Она всхлипывала в кругу женщин, что оплакивали ее сына. Подняться с места старушка не могла. Мужчины готовили лодку-калданку хозяина в последний путь, отпилили с обеих ее сторон концы, прикладывали поминальную палку для разговора с усопшим. Нужно спросить его в последний раз, что он желает, что возьмет с собой. Сыновья подавали топор, нож, пояс, мужские принадлежности – все, что пригодится там, в мире мертвых.

Кунаватнэ вдруг встрепенулась: «А ягушку-то не достала! Скоро одевать, обувать будут», – мелькнула мысль. Она тяжело поднялась, впервые со вчерашнего дня отошла от мужа, позвала с собой среднего сына Илью. Быстро вскочила и Ларакурнэ – все вместе пошли к укутанным нартам с вещами. Сын с Ларакурнэ помогли ей развязать нарту. Кунаватнэ не искала, не копалась в вещах: во всем хозяйственная, помнила, куда что складывала, просто одним движением вынула белоснежную ягушку, обрамленную орнаментом соболя, ее личным родовым оберегом, и все же по стыку подола и белоснежного неблюя сшила узор оленеводческого рода мужа. Объединила орнаменты двух родов вместе. Муж уйдет в мир, где живут его родители, деды и прадеды именно в этой ягушке, так решила Кунаватнэ, прощаясь с дорогим ей человеком.

Две зимы назад Щеман ики привез с Урала, с летнего пастбища, два белых-белых неблюя и черную шкуру-пон для подола ягушки. Полюбовавшись, жена, недолго думая, принялась за работу. За осень все же успела между домом и работой сшить ее, а вот когда надеть, не решила. Сегодня эту красивую, ослепительно контрастную ягушку, сшитую ею, наденут на самого близкого человека, который любил и ценил ее просто потому, что они принадлежали друг другу. Кунаватнэ рожала ему сыновей и дочерей, потому что любила его. Дороже этого человека на свете у нее не было.

Мужчины замучились нести лодку с покойником до кладбища. Только перешли речку – домовище[104] стало тяжелеть с каждым шагом. Шли медленно. Видимо, души усопших слетались к вновь прибывшему, садились на лодку, радуясь встрече с солдатом. Мужчины останавливались, березовыми ветками сгоняли души усопших, передавали ношу сменщикам и двигались дальше. Останавливались раз пять. Не торопилась лишь Кунаватнэ. Ведя за руку дочь и тяжело передвигаясь вслед за мужем, она шептала ему последние слова и с раздражением думала о покойниках: «Чего все слетелись сюда? Ему бы жить да жить на земле! А они – покойные отец, братья, дедушки, бабушки, другие родственники – уже радовались встретить его в том мире…»

Рядом, поддерживая с двух сторон, вели Кеваватими. Она почти не передвигала ногами, и легкую старушку фактически несли на руках. Лишь бы ноги иногда ставила на землю, а иначе нельзя – не покойница же!

Рядом с Кунаватнэ шли все ее четверо сыновей – четыре ее сердца, четыре души. У мужчины пять душ, а у женщины – четыре, потому мужчину оплакивают пятьдесят дней, а женщину – всего сорок. Кунаватнэ осталась в этом мире без мужа, и у нее еще много забот: поднять младшего сына, выдать дочь замуж, сшить еще много-много ягушек…

* * *

После похорон мужа Кунаватнэ уже реже бегала до родного дома. Не было ни времени, ни сил. Даже Кеваватими не наполняла его жизнью! Все казалось пустым, грусть, печаль и опустошенная душа…

Как только оформили кредит, семье выделили новый дом. Свой, большой, просторный, у саймочки, перед домом фронтовика Унмишка ики. Она радовалась как малое дитя. Обихаживала хозяйство, побелила новую кирпичную печь. С детьми перевезли пожитки из родного дома. Позвали и бабушку в новое гнездо, но только Кеваватими наотрез отказалась переезжать, хотя и обещала приходить в гости.

Поклонились они с детьми своему дому – и переехали в Кушеват. Якур ики не допустит, чтобы остались в родной деревне. А летом она с детьми будет часто приезжать туда.