Осень прошла, за ней – зима. Оленей не пригнали, зато весной семью Кеваватими выгнали из родного дома.

В тот памятный для Кеваватими день Якур ики из Кушевата приехал в Халащкурт на лошадях с почетными гостями.

«Оленей, видимо, уже всех съели, – подумала старушка. – Больше-то в деревне ничего нет…»

Якур ики ехал первым. За ним – начальник из района, рядом с ним сидел толмач из русских. Председатель совхоза выпрыгнул из саней и подошел к Щеман ики, который ремонтировал свои нарты, словно вновь собирался каслать на Урал.

– Собирайся, фронтовик, перебирайся в Кушеват. Ты должен показать пример всем жителям горта!

– Зачем мне показывать детям и всей родне плохой пример? Да еще мне, фронтовику? У меня есть дом, есть отцовский чум, есть родовая земля. Зачем мне мешать людям, что уже давно обосновали свои гнезда в Кушевате? – спокойно глядя куда-то за поворот протоки, даже не посмотрев на недостойного для оленевода начальника, ответил Щеман ики. – Если твои корни вырваны из родного гнезда, какое мне до этого дело? Если ты потерял человеческий облик, это твое дело! Ты молод, тебе жить, тебе поднимать детей на новом месте, а мне уже поздно. Я уже стар.

– Хватит строить из себя старика! – начал кричать Якур ики. – Мы тут все дома снесем и перевезем вас в Кушеват.

На его крики приковыляла Кеваватими:

– Не пугай моего сына, я тебя сама сейчас напугаю!

Щеман ики попросил мать вернуться в дом:

– Мама, я сам разберусь, не мешай начальству!

Пришлось старушке уйти и наблюдать из маленького окошка.

– Ну так сносите! Я фронтовик, и меня никто не переселит из моего дома силой. А если ты такой смелый, родственничек, обрушь дом на мою голову! Пусть здесь и похоронят меня! – твердо, со старинной хантыйской спесью богатого оленевода произнес Щеман ики и вошел в дом.

Председатель, схватив топор, начал бешено рубить двери низенькой избушки. Щеман ики сидел, не шелохнувшись, на нарах мужской половины. Взгляд его был устремлен в маленькое окошко, но видел он там не протоку. Вдали, за пределами взглядов что-то кричащих начальников, представали только тучные стада его предков.

«Оленей забрали, а то бы откаслал на Урал, там и похоронили бы меня», – промелькнула недобрая мысль у участника Великой Отечественной войны, израненного фронтовика. Но не раны его болели, не сердце рвалось на части, в душе все опустело: «Зачем мы воевали? Кого хотели защитить? Этих выскочек? Стоило ли такое количество крови, боль, ожидание смерти от пуль, ежедневные долгие боевые дороги того, чтобы хозяйничали здесь недалекие люди? До логова врага добрались, уничтожили фашистов, а этим все бесплатно подавай! В фашистов хоть стрелять можно было, а этим и слова не скажи: захоронят живым! – уже спокойнее подумал Щеман ики. – Все уничтожили, все раздали. Зимой мясо совхозное продавали – смотреть противно: одни кости, синее мясо. Довели оленей, пасти не умеют! Чтобы ухаживать за оленем, нужна любовь…»

Всегда молчаливая Кунаватнэ бросилась к Якур ики:

– Не рушь дом наш, моего мужа заживо не хорони! Пусть он останется в доме, а мы с детьми переедем в Кушеват.

Хваталась за одежду начальника из района:

– Он ведь раненый! На войне, как медведю, пули все тело его исполосовали. Больной он, оставьте его! Я сейчас соберу детей.

Кунаватнэ бросилась к детям, начала готовить их в дорогу, даже не думая о том, в какой дом она войдет с пятью детьми.

Выехали до Кушевата шесть семей, выселенных из Халащкурта. Добравшись до Кушевата, Кунаватнэ перепугалась: перед ней предстало великое переселение. В центре села, всюду – на оленьих нартах, на собачьих упряжках, а то и просто на нарточках, что возят дрова, – чего-то ожидали большими семьями люди. Увидела знакомую из деревни Хажкурт, подошла узнать, что случилось.

– Выгнали нас из деревни. Сказали, будем жить в Кушевате, – горестно поделилась знакомая. – Дети мои сегодня на улице ночевали, голодные. Хорошо, успела теплые малицы им надеть, а про мясо напрочь забыла – выехала, словно кто-то меня ждет. Лучше бы убили нас. Где жить будем, не знаю, – и заплакала.

– Подожди немного! Сейчас дрова найдем, огонь разожжем, котел я прихватила, и мясо есть. Мои дети тоже не успели поесть.

Женщины принялись хозяйничать, присоединились к ним и другие выселенцы. Многие со вчерашнего дня сидели без чая.

Из деревни Ощтаркурт прибыли четыре семьи. Среди них был и сын бывшего церковного сторожа Григорий Зернов. Оказывается, не только вырос, но и женился, взял в жены девушку Ёханкуртаннэ. Все они сидели очень тихо: ни разговоров, ни плача, терпеливо ожидали своей участи.

Через какое-то время показалась длинная колонна разношерстных нарт – сразу девять семей из Вулыкурта тоже остановились посреди села. Кунаватнэ нашла среди них Ларакурнэ. Подруга тут же бросилась к Кунаватнэ:

– Что творится? Где будем жить? Отца моих детей заставили снести наш дом! – рыдала Ларакурнэ. – В прошлом году только поставили: бревно к бревну, просторный дом, красивый. Свекровь моя сидит теперь молча: выла у порога своего дома, словно по покойнику. Кажется, с ума сошла!

– Отец моих детей в доме остался, не вышел. Сказал, чтобы дом сверху на него повалили! – поделилась своей болью и Кунаватнэ.

Ларакурнэ от ужаса закрыла ладонями рот, чтобы вновь не завыть, как в последнюю минуту, когда ее вытолкали из родного дома.

К Кунаватнэ подошел Таньла ики – бригадир Хажгортского рыбоучастка.

Жителей его деревни тоже выселили, в том числе и его семью – сестру с племянником и отца. Несколько семей из Хажкурта уже расселили в Новом поселке, самого Таньлу назначили бригадиром агропромышленного хозяйства в Кушевате, а пока он распределял людей по домам.

Кунаватнэ с детьми поселили в доме Унпетька ики, родственника Щеман ики. Ночь переночевали в закутке вместе с семьей Ларакурнэ. Весь следующий день муж Ларакурнэ перевозил на колхозной лошади бревна своего дома. Кто еще не определился с жильем, от нечего делать усердно помогали им. Буквально через неделю домочадцы уже вошли в свой дом.

Унпетька ики, в чей дом поселили Кунаватнэ с семьей, выделили новую избу как призывнику, который в самом конце войны попал в список мобилизованных. На фронте он не побывал, через полгода после призыва вернулся из Омска домой, но почему-то в немецкой шинели. Старики не понимали ничего в форме – шинель как шинель. Посоветовали его жене сшить из нее хорошую нарядную и теплую парку, украсить желтым сукном – Унпетька ики будет красавцем и в тепле. Оказалось, что в Омске на сборном пункте ему не досталось шинели советского солдата. Он тоже ничего не понимал в обмундировании и с удовольствием принял одежду погибших врагов. Разницы для него никакой! Раздавали солдатскую форму – что дали, то и взял. Лейтенант даже сказал:

– Какая разница этому чудику? Русского языка не понимает, пусть ходит в том, что есть, если советский солдат его случайно не пристрелит.

На его счастье, война закончилась, непутевому солдату дали отставку. Молодежь в Кушевате, кто понимал в солдатской форме, окрестила его предателем. Сельский совет же с почестями наградил его домом в Кушевате.

В Вулыкурте семья Унпетька ики жила в отцовском доме. Сыновья не подхватили оленеводство после первой ликвидации и при новой власти осели в деревне. Потихоньку охотились, ловили рыбу. Много из леса не брали: не из трудолюбивых. Добудут за зиму десяток песцов да сотню белок, на это и живут. В день варили один котел. Хорошо, если на пару с кем Унпетька ики лося добудет – почти голодные от лени сидели. А теперь он кичился перед односельчанами:

– Касутарска уважает меня, пенсию дают. Хлеб в магазине покупаю!

На родственников свысока посматривать начал. А тут напасть такая: богатеев проклятых к нему подселили! Дети у этих ненасытных с утра на охоту идут – и все промышляют и промышляют! Никогда, как другие ребятишки, не побегают, не поиграют со сверстниками. Им бы все из лесу тащить! Отцу пенсию как ветерану оформили. А чего там на фронте делать? Учиться бегать да винтовку правильно держать. Такое было представление Унпетька ики о фронте.

«Могли бы магазинную еду есть! Продукты в лавке. Деньги чуть распределить, так и на месяц пенсии хватит. А они из леса не вылезают, весь дом шкурами завесили! В день по два раза Кунаватнэ котел ставит. За день и не присядет, и не отдохнет: зверьков свежует, шкуры натягивает, а как освободится, шить садится, а то в лес за дровами бежит. И шьет, и шьет – на той неделе беличью ягушку Ощтаркурнэ продала. И куда только деньги копит? Все им не хватает, все им мало, – мысленно брюзжал про себя Унпетька ики. – К полудню Кунаватнэ уже из котла рыбу вынимает, а вечером, перед сном, к приходу сыновей полный котел мяса варит. Такие прожорливые дети – в один присест все уничтожают!»

А в его семье хорошо еще, если мяса на один котел в день хватает… Жене его нечего ставить на печь. Теперь у него, как у русских, кирпичная печь, а не чувал, как у матери. «В магазине мяса не продают, а в лес пусть они ходят – ненасытные», – решил Унпетька ики. Сходил вон два дня назад петли проверить, а там повадился песец – всю куропатку сожрал. Вчера Кунаватнэ его, ветерана, уважила: связку куропаток дала. Он жене приказал экономить, по одной варить. Чего еду попусту расходовать?

А зависть не проходит у почтенного призывника… Он тоже не промах! Государство лошадей да коров в село привезло, сказали покупать в кредит. Он, как ветеран, кобылку даром выпросил. Потом и мясо готовое будет, да и выехать куда: не пешком же ему, уважаемому человеку, ходить! Вот только животное прожорливое оказалось – сено, что заготовили они с женой осенью, кобылка уже схрумкала. Делать нечего – выгнал Унпетька ики кобылку на мороз: пусть сено сама ищет! Он что, все лето должен косой махать? Хочет жить – пусть ищет сено. Вот и ходила кобылка по чужим стайкам да урывала украдкой то там, то тут клочок сена. Так и дотянула до месяца таяния снегов – в июне наконец-то и до свежей травки добралась. Тут хозяин заметил, что кобылка-то его тяжелая: вот-вот ожеребится. А ведь всю морозную зиму гнали ее сельчане вилами от тяжелых стогов сена: чужая. А чего на чужую живность работать?

Кунаватнэ частенько, чтобы никто не видел, смахивала слезы у себя в закутке. Ее сыновья оказались слишком удачливыми для дома Унпетька ики. Только на удачу зверь не идет… Чтобы добыть пушистого зверька, нужно в любой мороз поставить капканы, наладить петли, пройти за день не один десяток километров. К трудолюбию их приучали в семье с рождения. Каждый вечер мальчишки приносили матери длинные связки белок, песцов, соболей, кидусов, а кто и лису добывал. Всю добычу, обработав, Кунаватнэ вешала в маленьком закутке возле печки, где помещалась вся большая семья. Малышка Айэви плакала, капризничала в тесноте.

Унпетька ики с каждым днем становился все злее. Однажды он собрал с вешал натянутые на сушила шкуры, выбросил на улицу. Кунаватнэ не проронила ни слова. Она собрала выброшенную добычу и развесила в сенях. Скоро зверь скинет свою зимнюю шубу, и охота закроется.

Вытерев слезы, Кунаватнэ поставила котел на плиту, затопила печь: скоро придут дети, надо готовить ужин, кормить их, а не материнские слезы вытирать. Они и так устают за день! Устала и сама Кунаватнэ: по пути с работы каждый день заходила в лес, заготовить дров. Хозяева этим не занимались: живут квартиранты, вот пусть и заготавливают.

В апреле был еще хороший наст. И Кунаватнэ почти ежедневно бегала по нему в деревню к мужу. Щеман ики был доволен, что жена часто прибегает в родной дом. Однажды она рассказала ему, что за зиму продала две беличьи ягушки, может, когда-нибудь удастся накопить на дом в Кушевате. Дом фронтовику Щеман ики председатель Якур ики так и не выделил. Злорадствуя над фронтовиком, думал: «Ничего, что его дети ютятся по чужим углам, пусть мучаются! Их отцу не жалко было детей. Сидит в деревне, в четырех углах, наверное, да раны фронтовые поглаживает».

Как-то принес Щеман ики из лабаза ворох отборных соболей темного окраса. Сверху положил пяток лис. Нынче он мимоходом охотился на белок, ведь главное – добыть дорогих соболей. Бе́лковую собаку осенью детям отдал: им нужнее. Надо, чтобы учились охотиться.

Хотелось купить детям дом в селе, чтобы не мучились по чужим углам. На два дома живут, тяжело и ему, и детям, а особенно его молчаливой жене.

Но к лету Кунаватнэ предложили кредит на жилье. Ей не пришлось покупать дом на накопленные деньги. Оказывается, государству выгоднее дать ей кредит. Она не стала раздумывать: жить у чужих устала. Две зимы промучились в закутке у Унпетька ики! Летом было легче: отдыхала душой в просторном берестяном чуме на берегу реки. Мальчишки ставили на другой стороне протоки сети, в совхоз сдавали большие уловы. Домой приносили остатки после сдачи рыбы на плашкоут. Кеваватнэ вытапливала из второсортной рыбы жир.

Старшего сына весной определили в совхоз, в бригаду оленеводов. Кунаватнэ не могла нарадоваться этому событию. Сыночек был женат. И ноги его будут сухими, хозяйка присмотрит, покормит его досыта. Илью с Вопка похие взяли на рыбалку. С младшим, Юхуром, рыбачили они самостоятельно.