Кеваватими сидела, сгорбившись, у священной нарты слева от чума и шептала заклинания. Дети часто прислушивались к ее шепоту, но не трогали. Да и как они могли успокоить старую женщину?

Многие мужчины уже возвратились с войны. Вернулся и ее старший сын, Щеман ики, а младшенького все не было. Старая она уже, но помнит все: забрали его летом, почти сразу, как громко кричащий ящик в Кушевате, оглушая улицу, на едва уловимом ею русском языке прохрипел, что войной идут на их землю черные душой люди.

Увезли ее сыночка на огромном деревянном пароходе, когда месяц на летнем небе убыл до тонкой изогнутой ниточки. Не к добру это было – не к добру по хантыйским обычаям. Только никто не менял день отъезда: у парохода точное расписание. Наверное, чувствуя беду, сердце Кеваватнэ сжималось до упора. Она хватала ртом воздух, а грудь разрывалась от боли.

Много, много людей увозили на той черной, закопченной огненной лодке. Пароход равнодушно, не ведая людского горя, пыхтел черной трубой, выпуская из железного нутра пары клубящегося дыма. Помнит она тот день, хорошо помнит! Плакали русские женщины, голосили две зырянки в широких сарафанах, хантыйские женщины молчали, молчали, с болью в глазах глядя на отъезжающих. Молчала и Кеваватими. Нельзя ей голосить и слезы лить, нельзя выть раненой волчицей в ненастный день: не в последний путь провожает людей. Была надежда на возвращение любимого сына Василия Айсоръёхан похие. Никак нельзя собственной кровиночке беду кликать!

Молчала, а душа ее разрывалась, исходило сердце кровью. Она бы рыбой сырком поплыла вслед за сыном по бурлящим волнам, она бы птицей халеем, расправив крылья, вырвала своего птенца из лап хищников, но сдерживала потоки горючих слез. Но, видимо, душа ее, сжимаясь раненой птицей, пусть неслышно, но голосила громче тех женщин, что провожали своих сыновей и мужей на войну.

Кровавыми слезами исходила ее душа: не сумела, видимо, достойно проводить сына в трудный путь! Не возвращается ее родимый, не слышит он мать.

Четыре долгих года прошло с тех пор, ни одной весточки не было от ее птенчика, круглолицего смуглого сыночка. Да и откуда они появятся? Айсоръёхан похие – или, как его звали по-русски, Василий Антонович Русмиленко – знал только письмена орнаментов оленьих троп на Урале да узоры следов таежных зверей на белом снегу. Неведома была ему грамота! Малые ребятишки в то время лишь изредка ходили в церковную школу в Кушевате: только улучали свободную минутку – и сразу сбегали в просторную тайгу, где вольно было их душе.

Кеваватнэ встречала каждого, кто возвращался с ненавистной войны. Спрашивала, пытала вернувшихся солдат: где задержался ее младший сынок? Они только и могли объяснить ей, как велик мир, как огромна земля, где живут люди разных национальностей и рас, и каждый говорит на своем языке. И там, где берет начало великая река Обь, земля не заканчивается! Там живут другие народы. И сын ее в том огромном мире, как маленькая снежинка в непроходимой тайге, засыпанной за долгую зиму толстым слоем снега. А городов и селений, где живут другие народы, столько, что и названий не припомнишь. Война идет повсюду по русской земле… Не видели, не встречали ее сыночка.

Не прошло и года с того момента, как благополучно свершили в первые дни зимы священное поклонение старшему сыну Великого Турама, и перед ледоходом объявили о победе над фашизмом.

Щеман ики демобилизовали после ранения. Он дошел до Германии – логова врагов. Но о чем бы ни спросили Щеман ики в семье, он молчал.

Вернулся осенью. Кунаватнэ всю зиму мазала, лечила израненное тело мужа: на нем живого места не было. Весной же собрался в дальнюю дорогу со старшим сыном и повзрослевшей дочерью Дарьюшкой. Ушел из жизни его отец – Унтон ики, кочевник за оленем, не успел сын повстречаться с ним. Постаревшая мама, не увидев младшенького Василия Айсоръёхан похие рядом с вернувшимся домой старшим сыном, кажется, впала в беспамятство. До самой весны Кеваватими не говорила с людьми, молчала в одиночестве.

А Щеман ики уже собирался кочевать со стадом оленей к Полярному Уралу: он соскучился по оленьим тропам, где нет войны и крови. Снег, отяжелевший за последние дни, прилипал к легким кисам. Солнце – яркое, слепящее глаза – играло на смуглом лице уже немолодого мужчины, словно радуясь его возвращению в родные края. Щеман ики, не замечая назойливых лучей весеннего солнца, щурил глаза, вглядываясь в даль родной протоки, которую предстояло завтра перейти с оленями. Внимательно всматривался поверх блестящего от солнечного света снежного покрова, под которым был ледовый панцирь: не поднялась ли весенняя вода? Может ли здесь пройти его олений аргиш?

Сердце Щемана переполняла радость: наконец-то война позади. Он не хотел даже вспоминать те страшные, тяжелые годы. Главное, он дома. Завтра его олени, пусть их немного, тронутся в путь навстречу солнцу, на летние пастбища Полярного Урала. А сегодня он совершит древний обряд поклонения хантыйским богам, принесет в жертву самого лучшего оленя в честь Победы и, конечно, своего возвращения домой. Он будет просить у родовых духов, чтобы младший брат вернулся домой.

Его мать, старая Кеваватнэ, жена, молчаливая и скорая на руку Кунаватнэ, старшая дочь и уже повзрослевшие четверо сыновей, а также младшенькая Айэви, светящиеся радостью, готовились к жертвоприношению. Давно не было такого праздника! Потому, наверное, ярче горел костер, звонче гремела посуда в чуме, а соседи, приглашенные младшей дочерью Щемана Айэвие, шумно беседовали с хозяевами. Только старая Кеваватнэ все молилась своему богу – Тураму.

Спрашивала она у Турама, родового бога Лэвкутап ики, покровителя ее семьи, где Василий Айсоръёхан похие? Но небеса молчали: никто не давал ей ответа.

Щеман ики с сыновьями и гостями, три раза прокричав заклинания в сторону восхода солнца, положили земной поклон покровителю рода Лэвкутап ики. Забили оленя, освежевали, а дальше уже женщины взялись за привычную работу. Готовили в чуме стол для свежатины, подвешивали котлы над весело пляшущим огнем.

Кеваватими отрезала спинной жир от оленьей туши и повесила его вялиться на весеннее солнышко. Кунаватнэ, чуть отвернувшись от мужчин, вытерла навернувшиеся слезы. Щеман ики, заметив их в глазах жены, прикрыл веки и о чем-то задумался.

Вечером солнце, утомившееся целый день наблюдать за людскими радостями и горестями, прибрав последние лучики, скрылось за Полярным Уралом. Всемогущий Турам принял жертву, но молчал. Улеглась суматоха в чуме. Старая Кеваватими, тоже уставшая от суеты, прикорнула на своей мягкой постели из теплых оленьих шкур.

Щеман ики после оживленной трапезы сидел на своей нарте, опустив седую, как перья белого халея, голову на грудь, о чем-то думал. Бесшумно подошла Кунаватнэ, тронув супруга за плечо, дала знак следовать за ней. Подойдя к стоявшим недалеко от чума нартам, приоткрыла в одной из них продуктовый ларь. Дохнуло затхлостью и плесенью: видно было, что в него клали и почему-то не забирали разные лакомства. Именно лакомые кусочки еды, ведь во время войны люди съедали все, что было. Аккуратно лежали сушеное мясо, шумах, куски копченой жирной оленины, несколько конфет в красочных обертках, завернутые в оленью ровдугу сахарные пряники, комковой с отбитыми боками, почерневший от времени сахар.

– Смотри, отец моих детей! Всю эту еду моя свекровь откладывала для любимого сына. Если бы только знал Василий Айсоръёхан похие, как ждет его мать, как она страдает! Он бы, наверное, на больших крыльях священной птицы Тор прилетел к ней. Сколько мы голодали во время войны, особенно в весеннюю пору! Дети доедали последнюю сушеную рыбу и сидели на одной воде. Моя свекровь отдавала свою еду внукам, но ни разу, даже когда глаза становились сухими от голода, не подходила к продуктовой нарте. Ларь стал почти священным для нас всех – и детей, и взрослых. Даже самые маленькие знали: пока в нем лежат лакомства для Айсоръёхан похие, он жив! Вернется в родной чум и приведет самую красивую невесту на радость всем. Уже и война закончилась, но нет твоего младшего брата, не слышит он сердца матери… Не возвращается домой. Бабушка моих детей в последнее время постарела, стала тяжеловатой на подъем. Еще солнце не успеет уйти на покой, а ее голова уже спешит прислониться к пуховой подушке, наполненной снами. Най ими[97] – солнце – утром ждет ее на улице возле чума, а свекровь моя очередной сон досматривает. Во сне с сыном встречается, сама кормит, сама поит его. Порой рассказывает, что невесту привела ему, очень красивую.

Кунаватнэ опустила голову, спрятала глаза, полные слез:

– Нет больше на этом свете Василия Айсоръёхан похие… Перекочевал он, видимо, в нижний мир, и только душа его бесприютная блуждает по свету и беспокоит мать. А мы до сих пор не можем упокоить его душу, вот и мучается моя свекровь. Зовет Айсоръёхан похие мать свою к себе, в нижний мир. Нам бы по древним обычаям нашего народа ура – хранилище души – в стороне от кладбища сделать. Похоронить надо его душу, вещи положить в могилку, отправить к нему. В нижнем мире, может, душе его и ходить-то не в чем! Летом его забирали на войну – в легком суконном гусе ушел. Меховую неблюевую малицу, кисы, сшитые из оленьего меха, мать сберегла – вся одежда лежит в грузовой нарте Василия Айсоръёхан похие.

Молчал Щеман ики – перед ним стояла продуктовая нарта с самыми лакомыми кусочками еды военной поры: оленины, рыбы, до которой даже мыслями не могли притронуться ни его голодные дети, ни старая мать. Может, потому они и пережили войну, что свято верили: не сегодня-завтра, а может, тогда, когда луна начнет свой рост – на это время ханты загадывают самые сокровенные желания, – войдет неожиданно в чум красивый молодой Василий Айсоръёхан похие. Сердце Щемана гулко ухало, не давая набрать полную грудь воздуха, мешало дышать и думать.

Немного погодя, собравшись с силами, он тихо ответил:

– Подождем до начала следующей зимы. Пусть пока мать ждет младшего, ей так будет легче. Но когда у Пухраннэ, у невестки нашей старшей, родится сын, объявите всем: возродился в нем Василий Айсоръёхан похие шунат. Она все поймет, знает традиции и обычаи. Скажите матери, что душа ее сына устала блуждать по свету и вернулась в семью. Пусть все знают: душа погибшего брата вселилась в моего внука.

Щеман, плотно закрыв продуктовый ларь, ушел к оленьим нартам, чтобы еще раз посмотреть, все ли готово в дорогу.

Не встретилась старая Кеваватнэ с сыном на этом свете: погиб, говорят, под Ленинградом в 1944 году. Ура – вместилище его души на родовом кладбище – до сих пор напоминает о молодом парне, не вернувшемся с Великой Отечественной войны.