Лето нынче у Щеман ики было трудное. Буквально каждого олененка приходилось спасать в период отела. Помогала Дарьюшка, она, как когда-то Ланвошнэ, бегала по пастбищу, отыскивала брошенных оленят, приносила в чум. Радовалась девчонка возвращению на Полярный Урал: горы дарили ей силы, безудержную волю. Главное, рядом был папа. Бежала по каменистой тундре, а за плечами взлетали ее звонкие накосники, в которые мама вплела серебряные монеты. Белые монеты папа привез, как победитель, из самого Берлина.

Летом спасали оленят, осень тоже приготовила целую череду проблем. По ночам Щеман ики сам окарауливал стадо: на их пастбище стало нападать семейство медведей. Ночью, оставив упряжку, ушел он проведать стадо. Щеман ики, бывший солдат, фронтовик, расслабился и совсем забыл об опасностях, таившихся в тундре. Ходил по родной земле как хозяин, без опаски. Возвращаясь к нарте, запряженной тремя оленями, еще издали услышал их хорканье и рев хозяина тайги. Побежал к нарте, но от ужаса замер за большим камнем. Его младший брат-медведь рвал беспомощных оленей в клочья. Шерсть разлеталась по тундре, а медведь, возвышаясь горой над телами трех животных, был беспощаден.

Ружье, патроны, припасы еды и даже теплую парку для сна – все оставил бывший солдат Щеман ики в нарте. Оплошал! Он отступил: лезть к врагу с пустыми руками бесполезно. Он будет четвертой жертвой. Чумы стояли далеко в горах, и нужно было предупредить об опасности следующего пастуха. Уйти с пастбища он не мог. Ружье лежало в нарте.

Под утро он пополз к разодранной нарте. И что же? Огромный зверь, развалившись, лежал у места своего ночного пира. Не хватило младшему брату сил съесть всех оленей и сил уйти с набитым до отказа желудком тоже не нашлось. Значит, он будет пастись у нарты еще несколько дней, пока запах крови не перестанет его беспокоить, пока не насытится на месяц вперед легкой добычей.

Два дня Щеман ики беспрестанно окарауливал стадо на пастбище в легкой малице, ожидая, когда уйдет зверь. Две ночи не давали покоя волки, словно знали, что пастуху нечем защищаться. Ему не привыкать без еды: на фронте было страшнее. Как-то на единственный вопрос своей жены: «Трудно ли было на войне?» – неразборчиво ответил:

– Война есть война… Только грех на мне большой, очень страшный!

Кунаватнэ напряглась, ожидая услышать что угодно.

– Понимаешь… Однажды три дня не приезжала полевая кухня, есть было нечего, совсем нечего, а тут собачка к нам приблудилась… – Замолчал надолго Щеман ики. – Солдаты взяли да и освежевали ее. Котелок они нашли в разрушенной деревне: он так и стоял в печи, ожидая хозяев, – почему-то прошептал солдат, не вдаваясь в подробности. – Понимаешь? Я не хотел есть плоть божества моего народа Элян оры, Ханшан оры! До последнего держался, пока все ели. А тут фашисты… Надо было уже бежать на позиции. Голодный человек – не боец. И я выпил оставшийся бульон, – наверное, не раз именно так оправдывал себя Щеман ики. – Хэ-э-эй я-а-а! – простонал он, зажав голову в грубых ладонях. – И как мне попросить прощения у Бога?

– Мосты хоятыем[98]! Так ведь Бог сам пришел к вам, чтобы дать силы перед боем! Наверное, ты не понял его. В трудную минуту боги часто приходят к нам на помощь! – и рассказала о том, как их сыночек Юхур встретился со стариком-медведем в начале зимы прошлого года.

– И все же только ты можешь меня понять, родная моя! Сколько бы ни жила, каких бы молитв ни посылала в небеса, детям, внукам передай, чтобы молились они, просили прощения у божества. Особое почтение пусть оказывают роду, который оберегает Элян оры, Ханшан оры. Помни об этом! Слышишь, родная моя?

А сегодня в тундре Щеман ики не чувствовал голода. Текут везде ручейки – прозрачные, чистые, освежающие. Куда ни глянь, голубика, брусника рассыпаны на кочках.

К ночи собрал огромную кучу веток, бересты – всего, что можно положить в огонь. Разжег большой костер, к огню прижимались олени. Волки, боясь Богини огня, не подходили к стаду. На третий день, почуяв что-то неладное – отчего отец так долго не едет в чум? – приехали старший сын Леня и соседский мальчишка.

– Что с тобой, отец? Что случилось?

– Все хорошо, дети. – Щеман ики понимал, что у парней тоже нет охотничьего ружья, но хотя бы топор они прихватили. Показал в сторону большого камня, объяснил: – Человек в черной ягушке упряжных оленей освежевал. Осторожными надо быть!

Щеман ики с детьми набрали бересты, дров, какие нашли, взяли в руки спички и, держа наготове топор, тронулись к нарте. Тихо подошли к большому камню, глядят – лежит хозяин возле самой нарты!

Дети Щеман ики прижались к отцу.

– Не бойтесь! Вываливайте бересту в кучу, дров побольше положите!

Щеман ики чиркнул спичкой, и заполыхал огонь. Дети кинули в костер траву, чтобы повалил дым. Все, что нашли рядом: еловые ветки, мох вместе с брусничными кочками – все закидывали в костер.

Лохматый, почуяв дым, нехотя протер глаза и уселся, совсем как человек. Оглядевшись, увидел огромный дымящий костер и бросился с набитым брюхом подальше от беды. Щеман ики подбежал к нарте, схватил ружье, быстро зарядил, пробежав несколько метров вслед, выстрелил. Лохматый, отяжелевший от съеденной пищи, не мог набрать скорость, и пуля солдата настигла его. Споткнулся лохматый. Вслед за первым залпом, перезарядив ружье, Щеман ики выстрелил еще раз. Потом еще.

Подходить близко к зверю пока не стали. Рассмотрели нарту: она оказалась целой, даже вещи и продукты хозяин не тронул, только оленей разодрал.

Вскипятив воды, оленеводы достали продукты и предложили горячий чай богам. Помолились Тураму, сообщив ему о содеянном с младшим братом. Вот только священного поклонения не провели: люди уже откаслали на осенние пастбища.

Осень подкидывала новые и новые сюрпризы. С первым снегом одолели волки, и Щеману пришлось стрелять в двух хищников, а остальные, напуганные ружьем, ушли на другие пастбища. До самого кочевья к Оби звери больше не беспокоили стадо.

Четыре трудных, но счастливых года кочевал Щеман ики со старшими сыновьями и дочерью на Урал. Увеличилось стадо. Радовались каждому олененку, солнцу, дороге, свободе, мирному небу. Жить бы да жить! Да, видимо, опять не судьба для его семьи… Трудолюбивый оленевод промахнулся, как на фронте, когда выпил тот самый бульон, что сварили его сослуживцы из собачатины. Ну выпил и выпил бульон из плоти хантыйского божества в образе земного существа: на войне что только ни творилось! Только боги, видимо, такого не прощают.

Подросла за четыре года дочь Дарьюшка. Повзрослела, расцвела, да и влюбилась в поселкового парнишку. В заботах об оленях он и не заметил ничего! Ей бы рядом маму… Да разве председатель отпустит Кунаватнэ с полеводческой бригады? Безотказную, выполняющую один план за другим работницу. На кого равняться полеводам, если Кунаватнэ будет каслать с мужем, личное стадо которого дороже колхозных проблем?

Откочевали они из деревни в ту весну пораньше: как-никак в двух местах большие реки, надо переезжать большую и малую Обь. По пути сколько проток надо пройти! Снег подтает – наледь, а под ней вода. Опасность подстерегает оленевода на каждом повороте его пути. Остановилась семья в районе азовских болот: деревень здесь много – где в гости наведаются к знакомым, а когда и к ним в чум родственники приедут. В этот период Дарьюшка и влюбилась. С отцом не поговорить, как с мамой. Решила свою судьбу устроить по-своему.

Парень намного старше девчонки, вот и уговорил ее сбежать из отцовского чума.

– Зачем нам ждать осени? Пойми, любовь моя: прошли времена, когда у женщин не было никаких прав. Ты кочуешь по тундре и совершенно отстала от жизни! Олени – это прошлый век, – убеждал парень. – Шьешь при керосиновой лампе, управляешься по хозяйству в темноте… Видела, у нас в деревне везде лампочка Ильича горит? А ты в темноте живешь!

– В чуме очень светло, не понимаешь ты ничего! – обижалась девушка.

Но молодость брала свое. Привлекала ее не лампочка Ильича – нахлынувшая любовь, неведанные до поры чувства. Поддалась Дарьюшка на уговоры и перед самой откочевкой на новое пастбище в сторону Урала решилась.

– Как только на небе зажгутся звезды, я выйду из чума, только вовремя приезжай! – попросила она возлюбленного.

К ночи молодой человек выехал из деревни. Гнал лошадь по бездорожью, хлестал камчой[99] по бокам. Готов был сам бежать быстрее лошади, но кобыла не торопилась, к тому же была жеребая. Дарьюшка не ложилась спать: тихо-тихо поклонившись богам, выскользнула из чума и побежала навстречу своей судьбе.

Отец поздно услышал осторожный шорох где-то далеко за чумом. Приподнявшись, осмотрел постели, где спали его дети. Месяц через дымоход хорошо освещал чум: место дочери было пусто и прибрано. Щеман ики не раз слышал намеки о деревенском парне, что увивался вокруг ее дочери, но даже внимания не обращал. Оленевод встал с постели. Сердце, почуяв что-то нехорошее, билось большим кушеватским колоколом. Все понял Щеман ики: значит, дочь решилась сбежать из родного чума с поселковым парнем.

Оделся быстро, словно не было боевых ран. Олени рядом, готовы к дальнему кочевью. Почти на ощупь, по запаху или, может, по интуиции нашел ездовых оленей и буквально потащил их за собой, чтобы запрячь в нарты. Все наспех, но движения точны и выверены. Думал о том парне, его действиях: «Неизвестно, куда погнал свою лошадку поселковый женишок… Чего захотел? Девушку украсть, самую богатую в округе, единственную мою помощницу! Не дам ее тебе, никому не отдам!»

Каслать на летние пастбища без дочери, без женской руки тяжело. Дарьюшка выполняла всю женскую работу в чуме: готовила еду, стирала, сушила меховую одежду. Даже не это главное, а ее щебет: звонкий счастливый голосок звучал везде, радовал отца и братьев.

Щеман вывел оленей на тропу. Упряжка помчалась, как ветер, вслед за беглецами.

А лошадь уже выдыхалась, хотя молодой человек с Дарьюшкой успели выехать на проезжую часть дороги. Беглецы успокоились, не чувствуя за собой погони. Парнишка бросал взгляд, полный любви, на украденную невесту и был горд своим поступком. Никого не предупредил, даже маму – все сам!

Луна, недавно показавшаяся над горизонтом, подглядывала за молодыми: куда ночью едут парень с девушкой на лошади? Ведь только вчера вечером она видела девушку на двух упряжках оленей с отцом: она торила тропу, а отец – за ней: возвращались из поселка на стойбище. А сейчас она скромно сидит позади парня. Луна многое видит!

И вдруг парень в морозной тиши услышал далеко за поворотом, как сзади каюр надрывно кричал:

– Хей! Хе-е-ей! Хе-хе-хе-эй!

«Погоня!» – понял жених и хлестнул почти загнанную лошадку.

Кобылка бежала, а вверху – на небе, где-то там, за горизонтом, – за ними гналась полная луна. Может, она торопила беглецов, бежала, спешила вслед за лошадкой. Мелькая за деревьями, старалась освещать им путь.

Торопилась луна, да зря: Щеман ики на быстроногих оленях, привыкших к любому бездорожью, догнал молодых. Парень из уважения к старику, к отцу своей возлюбленной остановил лошадь. Щеман ики, вскочив с упряжки, набросился на молодого человека, схватил его за ворот малицы, рванул, и капюшон порвался.

– На добрую малицу еще не заработал, а решил мою дочь красть? Ты посмотри на нее… и на себя! Разве можно ее с тобой сравнить? Как только ты посмел мою дочь на лошадь посадить? Наследницу всех моих оленей, всего моего богатства! Садись в нарту! – крикнул он дочери, прекратил трясти перепуганного насмерть парня и уселся сам на оленью упряжку.

Утром Щеман ики проснулся как обычно. Чуть полежал с закрытыми глазами. Не привыкший нежиться в постели, встал, чтобы самому разжечь огонь – пусть дочка поспит. Мимоходом бросил взгляд на постель дочери: она была прибрана. А дальше… Дальше сердце солдата не выдержало, кажется, разорвалось в клочья, в самые мельчайшие кусочки. Он пытался что-то сказать, но изнутри вырывались лишь невнятные звуки. Щеман ики медленно повалился на постель лежащего рядом с ним сына Ильи. Тот проснулся, ничего не соображая, и первое, что он увидел в утренних сумерках, – свою сестру. Она висела на жердине чумовища женской половины. Висела в белой красивой ягушке, словно стояла, слегка пригнув колени к половым доскам.

Всю зиму, как выдавалось свободное время, Дарьюшка с мамой шили орнамент для этой ягушки. Кунаватнэ помогала ей вырезать узор оленьих рогов.

– Ты кочуешь за самым бесценным для нашей семьи – оленьим стадом! Наш бог Лэвкутап ики, какие бы ни были проблемы, всегда помогал восстановить наше стадо. Он покровитель всех оленеводов, и тебя наш бог оберегает особо!

– Почему, мама?

– Твое сердце навеки связано с оленеводством! Помни, доченька, и знай: это узор нашего рода, рода твоего отца, он веками оберегает всех Соръёхан ёх! С того момента как наш род занялся оленеводством, появился и этот узор! Орнамент оберегает всех ханты людей на нашей земле, чьи семьи пасут оленей. – Кунаватнэ погладила старшую дочь по головке. – Бережно относись к нему: он будет твоей опорой в кочевье. – Вот такой красивый! – вырезая кончиком ножа головку за головкой причудливого узора, показывала Кунаватнэ. – Я много раз вырезала его и для старшей свекрови Ланвошнэ: ей было некогда все это делать, сердцем она навечно прикипела к оленям. И твоей бабушке Кеваватими я шила именно этот узор: ей он очень нравится. На моей ягушке тоже есть орнамент нашего рода: в первый год моей жизни с твоим папой я сразу его смастерила. Хочу, чтобы наш покровитель видел тебя с небес и благословлял!

– Мама! Отец тоже показывал мне этот узор!

Веселая, озорная девушка знала: если ягушку украсить самым красивым орнаментом оленьих рогов, она не только будет под покровительством семейного божества – все кругом будут знать о богатстве их рода, о мастерстве ее рук.

Дарьюшка ушла в подземный мир именно в этой ягушке, обрамленной оленьим оберегом. Божество не простило ей неверность. Оставить оленеводство во имя любви к простому человеку – такое богами не поощрялось. Оленеводство – это и есть беспредельная любовь, данная свыше хантыйскими божествами.

Братья аккуратно положили Дарьюшку на оленью нарту, едущую навстречу новой жизни. Так и не дождавшись, когда очнется отец, загрузили его на вторую нарту, только головой вперед: надо было довезти до фельдшера. Дарьюшку везли на первой нарте, отца на второй: ему еще предстояло жить. Впереди идет покойник. Дорогу покойника нельзя переходить живому.

Леня по старшинству остался смотреть за стадом, а Илья с Вопка похие сопровождали непосильный для детской души груз.

Похоронили Дарьюшку. Кунаватнэ лишилась взрослой дочери. Ее волосы запорошил белый снег. Что-то боги в очередной раз отвернулись от их семьи… А может, у людей зачерствели души?

В это время кушеватский фельдшер лечил оленевода и сделал все, что возможно: уважал он трудолюбивого фронтовика, переживал за его семью, потерявшую дочь.

Щеман ики очнулся через неделю. Он молчал; чувствовал ли свою вину или что другое – родные не знали. Не дожидаясь вопросов, соболезнований и сорока дней, помчался в тундру – к сыновьям, к оленям. Откаслали на Урал вчетвером, без женской помощи.