– Придется нам идти на старика, – сообщила с утра Кеваватими, собрав вокруг себя всех женщин с двух деревень – Халащкурта и Вулыкурта. Потом добавила: – Другого выхода у нас нет. Если хозяин леса не залег спать на зиму, нам будет тяжко. Ребятишки ходят на охоту одни. Случится беда – себе не простим. – Я пойду с вами, – успокоила Кеваватими собравшихся, будто она была сильнее всех. – Старая я уже, высохла, как кора лиственницы, что стоит у берега нашей саймы. Когтистый и не заметит меня! Соръёханъими хоть и моложе меня, но уже не поднимается с постели, разве что поползет за нами – одна морока с ней. А вы молодые! – оглядела она женщин. – Мальчики, луки и стрелы охотничьи достаньте из лабазов священных. Матери ваши подскажут, пусть сыновья ваши залезут в отцовские святилища, я разрешаю. За мужчин сегодня я. Вернутся они, потом и поговорим с ними, – вздохнула старушка. – Дети, недалеко у святилища огонь разожгите да помолитесь богам.
Женщины, поговорив с сыновьями-подростками, быстро собрали необходимые продукты. Взяв закопченный чайник, двинулись за мальчишками, но остановились далеко от святилища, чтобы даже взглядом не опоганить место богов, где они сегодня будут молиться за спасение жизни детей. Мальчишки сами разожгли костер на святилище, вскипятили чай, накрыли столик, их молитвы для богов звучали дружно, как подсказали мамы:
– Всегда помогающие нам боги, простите нас, детей, за внезапное вторжение в священные лабазы! Мы просим разрешения взять охотничье снаряжение, чтобы наши матери успокоили обидевшего нас хозяина леса!
Женщины за поворотом тропы молились за детей и просили Великого всемогущего Турама о спасении. Мальчики, совершив обряд, попив чаю, забрали священные луки со стрелами из лабаза. Успокоившиеся матери начали подготовку к завтрашнему дню. Каким он будет, ведал только Всевышний.
– Подготовьте луки: хорошо натяните тетиву, чтобы упругая была. Ничего, что мужское оружие возьмете в руки, что прикоснетесь к священным колчанам: мы идем на святое дело, – командовала Кеваватими. – Луки, стрелы окурите и сами очиститесь с утра. На всякий случай протрите руки тыльной стороной бересты – все же вы женщины. Посох Всемогущего Турама все возьмет на себя, Великий Турам очистит ваши руки, да и вас убережет от младшего сына своего. Если нечистые есть, говорите сразу: вам нельзя с нами, дома за малышами присмотрите!
Все знали эти обычаи с малых лет, и лишь одна молоденькая девчонка отошла от толпы.
– Мелкашка у меня есть. Отвлечь надо хозяина леса. Может, придется ослепить его. Гулкую я сама возьму, пойду первая. Я чистая, как малый ребеночек, Ешак Турам простит меня. Только увидите хозяина леса, все вместе одновременно пустите стрелы в самое его сердце и скорее вставляйте очередную стрелу, – учила старушка молодых охотниц. – Даже от слабой женской руки он растеряется, когда множество ваших стрел полетят в него, как комары. В это время я и возьмусь за огненное оружие. Глаза мои еще метки, вижу не хуже вас, – успокоила древняя Кеваватими воинственно настроенных соратниц. – Мне бы встретиться с ним взглядом, сказать ему, что зря он встал на пути одиноких женщин. Другого выхода у нас нет. Нам детей надо растить, кормить. Без отцов они, без кормильцев остались. Незачем ему было на пути нашем вставать!
На следующий день, чуть рассвело, охотницы подошли к дому Кеваватими. Стояли и ждали старушку, которая все еще внимательно оглядывала мелкашку.
«Мужские луки в слабых женских руках… Сумеют ли они справиться с грозным хозяином леса?» – промелькнуло в мыслях Кеваватими, но тут же отогнала она нехорошие думы.
Она не знала о том, что ее сноха Кунаватнэ уже бесстрашно вставала между сыном и хозяином леса. А сегодня Кунаватнэ тихонечко стоит рядом со свекровью: в сердце ее нет страха, только уважение к лесному мужчине. Она благодарна, что он отпустил их – ее и сына.
За каждой из этих женщин были дети. Не вернутся охотницы домой – не жить и рожденным ими птенчикам. Старшие, трое уже оперившихся ребят лет по четырнадцать, стояли рядом с матерями. Малыши завистливо выглядывали из дверей и окон: донимало любопытство, но ослушаться маминых слов нельзя. Они еще не совсем понимали, что случилось в их жизни. Их матери, запахнув полы ягушек, чтобы ничего не мешало их шагу, подпоясав по-мужски легкие сахи, шли на объявленную ими войну – навстречу хозяину леса. Ни у одной из них не видно кос: волосы крепко заплетены, плотно охвачены платками.
– Натягивайте луки сильнее, резче, из самых последних сил, иначе кто-то не вернется домой – помните об этом. А если хозяин рассердится, никто из нас не вернется к детям. Помолимся еще раз Великому Тураму. Сын его неправильные поступки совершает, мы идем защищать себя. На благое дело идем. Война идет на земле среди людей, а божий сын, вместо того чтобы защитить нас, решил наших детей обидеть!
Старушка, как в молодости, взяла в руки мелкашку, еще раз оглядела, все ли цело, заряжено ли, и закинула ремень за плечо. Молодые женщины без видимого страха, который загнали в самую середину души, двинулись к лесу. Сердце сжималось и душило изнутри, но, не дрогнув, молчаливые охотницы двигались за бодро шагающей старушкой. Им должно быть не до страха: впереди длинная зима и, если шатуна не убрать, он заставит всех погибнуть голодной смертью. Никто не сможет выйти в лес за добычей. Добычей станут они – постепенно, когда оголодавший зверь будет тихо бросаться на них из-за больших сугробов. Сколько раз в жизни таежников были такие случаи! Но рядом всегда были мужчины, а сейчас их нет. Бригадир в Кушевате не пойдет защищать глупых женщин: приказа не было от начальства. Сейчас каждый защищает себя сам.
Пять поворотов от дома по тропе прошли воинственные женщины. Кеваватими двигалась спокойно, не сомневаясь, дыхание ее было ровным, шаги быстрыми. Ровно на пятом повороте они увидели следы хозяина леса – большой узор отпечатков по первому снегу расплылся и казался огромным. Кеваватими приостановилась, никого не предупреждая, обошла орнамент отпечатков медвежьих следов сбоку. То же самое проделали остальные. След его нельзя переходить и нельзя на него наступать: грех настолько тяжелый для женщин, что и после смерти не прощается. Если уж наступила женщина по неосмотрительности, брось туда свой волос. Когтистый будет знать, что сделано это из-за неосторожности.
Но защищать себя можно, поэтому женщины медленно двинулись дальше. Шли так, даже дыхания не было слышно, чуть похрустывал под ногами рыхлый снег. За одним из поворотов охотницы остановились, остолбенев: черный старик сидел у тропы, совсем как человек, и с упоением почесывал огромной лапой живот. Видел он женщин или нет, знал ли о том, что сейчас в него полетят стрелы, о том не подавал и вида. Просто сидел и чесался, словно говорил: «Устал я жить! Стар, немощен и ослеп, потому жду вас». Окаменевшие в первую секунду охотницы разом подняли луки и одновременно пустили стрелы, словно каждый день тренировались держать охотничье оружие в руках. То ли страх, то ли отчаяние подняло их руки, и девять стрел полетели в древнего хозяина леса. Он нехотя зарычал, словно во сне, поднял голову, затем вскочил во весь огромный рост и с торчащими в теле стрелами двинулся на женщин…
Они же в этот короткий миг слабыми женскими руками вновь вставляли стрелы в луки. Когда медведь с оглушающим ревом сделал уже пятый шаг, Кеваватими выстрелила. Выстрелила и начала перезаряжать мелкашку. Она заметила, что пуля угодила прямо в глаз старику. Ослабевшие от времени глаза старушки, как и у хозяина леса, вспыхнули от напряжения. Все вокруг стало ярче, она точно видела, как пуля пушинкой вкатилась в черноту мутного глаза лохматого зверя и ослепила его. Алая кровь брызнула из глазницы, он остановился. Тяжело припав на передние лапы, на весь лес заплакал от боли, как самый настоящий человек.
Когда вторая пуля попала в его другой глаз, стрелы вновь полетели в него, как комары. Все девять впились в лохматую шубу. Ни одна из охотниц не побежала назад: страх был превыше всего. Повернешься спиной – и тебе конец. Лицом к лицу с грозным зверем они встречали сегодня беду. С детства знали – убежать невозможно. Если мальчишка и сбежал день назад, значит, у хозяина леса был повод отпустить малыша. Когда девять стрел вновь облепили медведя, он медленно встал на колени, а потом ничком упал на первый снег. Совсем как человек…
И только в эту минуту женщины вдруг обезумели от суеверного страха – не от опасения погибнуть, нет! Они вдруг воочию увидели, что их стрелы попали не в зверя, а в человекоподобное божество. Бежали от пораженного зверя кто куда, и только Кеваватими с мелкашкой в руках без сил уселась тут же, на тропинке. Рядом с ней стояла ее сноха: Кунаватнэ не могла оставить свекровь одну, хотя от ужаса зажмурила глаза, ожидая неизвестно чего.
Два выстрела Кеваватими полностью ослепили лохматого старика, и она – такая же древняя, как распластанный медведь, – видела, как в предсмертных судорогах он заплакал кровавыми слезами. В этот момент всегда железная Кеваватими превратилась в старушку. Она плакала, извинялась перед ним, увещевала хозяина леса по-своему, по-женски:
– Ты сам виноват, старик! Зачем пошел на моего внука? Почему не ушел спать в свой теплый дом? Зачем решил нас пугать? Мы одни, без мужчин, а значит, сами должны защитить себя! – И сама же ответила на свои вопросы: – Видимо, ты старше меня. Наверное, совершенно ослеп, оглох и потерял свой дом! Уж ты прости черных воронов, росомах вонючих. Не мы, слабые женщины, тебя обидели, не мы подняли на тебя священные луки. Не стрелы людей вонзились в твое тело – это муравьи тебя кусали, это комары вонзились в твой нос. Не держи на нас обиды, не виноваты мы!
Старушка долго бормотала себе под нос заклинания, пока огромный, почти седой хозяин леса не уснул навечно, убаюканный тихим извиняющимся шепотом сухонькой Кеваватими.
Вскоре напуганные охотницы вернулись за Кеваватими. Все вместе женщины просили прощения у младшего сына Великого Турама. Просили и у старушки – за то, что оставили ее одну. Но Кеваватими кивнула на сноху:
– Моя охрана здесь, не сбежала! – А потом показала в сторону хозяина леса: – А младшего братика всегда все любят. Вот и я уважала его: разве он нас обидит? Не смотрите, что он такой большой и седой. Для каждого ханты человека на земле младший сын Турама – наш младший братик. И для вас, и для меня он маленький.
Решили младшего брата не «приводить» в деревню: даже у стольких смелых охотниц вряд ли нашлись бы силы, чтобы его поднять. Отправили двух девушек в Кушеват за помощью: найти хотя бы одного мужчину для совершения обряда. Сами же принялись ставить два чума прямо возле павшего медведя. Один чум – большой, другой поставили на две покрышки, то есть полчума. Нужно готовиться к священному поклонению хозяину леса!
В деревне новые хлопоты: отправили старших мальчишек в лабазы на поиски священных атрибутов: орнаментированных священным узором шапок, масок, рукавиц, посохов. Дети есть дети – ничего не нашли. Видимо, перед отправкой на фронт мужчины оставили священные атрибуты в лесных лабазах. Подальше от жилищ, чтобы никто не мог осквернить.
Делать нечего – пришлось всем вместе садиться за рукоделие. Каждая мама шила своему сыну шапку, рукавицы, умелицы мастерили берестяные маски. Мальчиков попросили на свой рост изготовить шушсув – посохи. К вечеру достали большой спальный полог и повесили возле нар на полу. Еще днем к мастерицам пригласили старую шаманку Айёханкуртаними: днем она сидела с молодыми женщинами, слушала их разговоры, пила чай, но ближе к вечеру попросила себе помощниц:
– При мужчинах много еман пос[90] – когтистые лапки моих птиц смастерили. Сейчас вижу: старики все схоронили надежно, ничего не найти. Вас много – ворон, сорок, куликов да сов[91], быстро справились. Мои птицы не смогут одни. Позовите Щарэнсоймими ко мне на помощь, а также ее внучку и Айэвие. К утру, может, и справимся! Помогут птички своими коготками орнамент расправить.
Вечером две старушки и притихшие от волнения девочки с лоскутками сукна, ножами, ножницами, иголками, оленьими жилами и готовыми изделиями, очищенные святым дымом, перебрались в полог.
– А вы тут не сидите, займитесь делом! – командовала шаманка. – Дрова надо заготовить, воды натопить, снега нанесите в чумы с мальчиками! Да не вы сами, а мальчики! Мальчики! Их матери, не забывайте об этом!
Две керосиновые лампы Кунаватнэ поставила ближе к пологу, и старушки с девочками принялись священнодействовать. Слышен был только их шепот, возгласы девчонок – и вновь молчание. К полночи уставшие мастерицы выползли из полога. Айэви тут же свалилась на нары, Кунаватнэ только и успела чмокнуть ее в пухленькую щечку да укрыть теплой ягушкой. Внучку Щарэнсоймими мама подхватила на руки, гордясь перед женщинами, что именно ее дочь пригласили на столь ответственное дело, крепко обняла помощницу и отнесла полусонную дочь домой.
Шаманка Айёханкуртаними и Щарэнсоймими вышли из полога, когда погасли на небе звезды.
– Ну чего засмотрелись на нас? Ёл приготовили? Надо освятить вещи!
Ожидавшие возле полога женщины засуетились: кто-то побежал поджечь приготовленный ёл, кто-то накрывал стол, выкладывая все вкусности, что приберегли с лета, другие убирали полог, помогали бабушкам выбраться на улицу, на свежий воздух. Потом вновь завели их домой. Довольные старушки кряхтели, разминали затекшие, уставшие руки и ноги.
Поев строганинки, попив чаю, Айёханкуртаними достала то, что ночь напролет мастерили две старушки и девочки. Женщины, чтобы не выражать восхищение шумно, прикрыли рты краями платков. Семь шапок, семь рукавиц, и самое необычное в них – узор хозяина леса.
На всех шапках черного цвета вышито желтым и красным сукном изображение гостя – хозяина леса – во весь рост. Внутри полости орнамента – вместилище души младшего брата.
– Ну вот, теперь душа хозяина леса после священного ритуала может улететь к отцу Тураму на небеса! – торжественно изрекла Айёханкуртаними. На рукавицах шаманка, видимо, решила вырезать разлапистый узор пришедшего к ним гостя. – Теперь его орнаменты все три дня будут хранителями наших певцов! Это последняя моя работа, больше не зовите. Выполнила свой долг перед хозяином леса. Семь раз входила я в полог, семь раз мои птицы с коготочками брались за самые святые узоры. В семи местах оставила я священный орнамент своего братика – теперь могу спокойно уйти из этого мира. Никто не накажет меня в светлом мире. Будете хоронить – не кладите ко мне украшение с его орнаментом.
Потом вспомнила о наболевшем:
– Подушку младшего сыночка своего для крепких снов когда-то украсила узором братика, сколько лет он спал на ней, а теперь война куда-то его увела. – Айёханкуртаними надолго замолчала, потом продолжила: – В последнее время беспокоиться начала, на семи изделиях вырезала орнамент его, без надобности чего беспокоить «моего братика». А тут он сам пришел к нам, душа моя вчера успокоилась, знаю, что меня пригласите орнамент резать. Не я заложила в их узоры силу богов, они послали нам свой узор на землю, потому всю жизнь уважительно относилась к их защите. Чисто содержала божественные письмена – ханшам отлам, там, где женщина должна сидеть, вещи с узором никогда не лежали. Их силу я хорошо знаю, они меня оберегали до сегодняшнего дня. Хозяину леса ко мне нет претензий, как поется в легендах, что сегодня вечером будут петь мальчишки. Но раз уж обязалась выполнять в течение всей своей жизни в семи вещах орнамент хозяина леса, нарисовала сегодня еще один – последний.
Айёханкуртаними наконец-то достала то, к чему так долго подводила свой разговор: к шапкам и рукавицам со священными орнаментами выложила красивый берестяной туесок. С четырех сторон он был украшен узором младшего братика, стоящего среди звезд. Женщины быстро прикрыли лица платком, словно здесь вместе с ними сидели мужчины. Почти так и было, в одном помещении с ними уже восседал хозяин леса, только теперь он уже был на небесах, и это было так красиво!
– Я туесок-то еще весной нынче сшила, а вот орнамент на бересте почему-то не взялась наскрести – и рукой не прикоснулась. Теперь знаю почему. Как проснулся младший братик весной, так послал мне знак: скоро приду! Тяжело старому по лесам бродить – в небеса к отцу желал проситься. Потому никого не трогал, у дороги сидел. Тогда, видимо, и встретился с нашим маленьким Юхуром да знак передал нам, женщинам, чтобы помогли ему встретиться с отцом своим, Великим Турамом. Если бы просто уснул навечно на тропе своей, птицы, звери склевали бы его тело, с отцом уже не пришлось бы встретиться. Орнамент хозяина по обычаям сделала: все точно, как нужно исстари. Сейчас освятим, и душа хозяина заселится сюда, в туесок. А если хотите, можем и погадать, что хотел сказать наш братик: куда душа его хочет. А потом спросим у него о самом главном!
На этих словах Айёханкуртаними женщины напряглись. У каждой был главный вопрос: когда война закончится, когда мужчины домой вернутся? О чем же еще хочет спросить старая шаманка?
Трехголовый лесной братик на орнаменте, стоящий на звездах, казалось, внимательно прислушивался к разговору вчерашних воинственных охотниц и был благодарен им за подарок – возвращение в небеса.
– А лучше я вам расскажу, как сын Великого Турама попал к нам на землю в облике хозяина леса, – поменяла тему разговора Айёханкуртаними. С особым удовольствием шамкая беззубым ртом, она начала рассказывать миф о жизни богов на небе и на земле. – Когда-то в старину младший сын Золотого Всемогущего Турама, глядя вниз на землю, любовался зелеными лесами, голубыми озерами. – Пошарила возле себя в поисках шар-табака, чтобы заложить за губу. Почмокав губами, Айёханкуртаними продолжила: – Но он не знал, что на земле трудно жить, добывать себе еду. Сын Турама попросил отца отпустить его к людям. Великий Турам долго думал и решил выполнить просьбу сына, спустил его на землю в колыбели в облике хозяина леса с напутствием, чтобы не обижал людей. Попав на землю, младший сын Великого Турама увидел, что зеленые леса таят опасности: кругом болота, комары, звери – и не так просто добыть еду. Голубые реки и озера только сверху красивы. Проголодавшись, он стал разрушать амбары людей, отбирать у охотников добычу, пугать женщин и детей, забирая у них собранную ягоду. Небесный сын ослушался своего отца. Тогда Турам разрешил хантам охотиться на него. Но, чтобы душа медведя могла воскреснуть и вернуться на небо, людям вменялось в обязанность устраивать в честь него великое поклонение – читать молитвы. Что мы и должны сделать завтра. Так исстари поклонялись ему наши деды и прадеды. – Айёханкуртаними, довольная тем, что сегодня именно ей приходится рассказывать о заветах богов, оглядела женщин подслеповатыми глазами. – В честь него завтра наши сыновья и внуки исполнят ритуальные песни, будут танцевать священные танцы и совершат все обряды, как положено.
Будут петь лесному хозяину наставления богов, к которым он не прислушался. Самое важное: в одном из обрядов мы должны извиниться перед младшим братиком. Его одежду – черный сах[92] хозяина леса – ребятишки пусть поднимут в священный лабаз на хранение. Вот удивятся их отцы, когда увидят, как их сыновья выполнили все ритуалы! – И на этом не закончила свой разговор словоохотливая шаманка, наставляя молодых: – Не только младшего братика мы должны уважать. Все его узоры священны, если мы будем относиться к ним без должного уважения, беда ждет нас на семь поколений. Вещи с его узором не кладите куда попало: они должны лежать на мужской половине. И помните: ими нельзя украшать женскую одежду. Его орнаменты не положено женщинам шить на глазах у всех – в пологе мастерят, в тени от людских глаз, и только потом люди могут любоваться ими. Не забудьте еще, молодым мастерицам, моим пуканэви, нужно вышить еще шесть раз священный орнамент, скажите им об этом, мамы, когда-нибудь напоминайте дочерям!
Женщины молча, с особым благоговением слушали рассказ Айёханкуртаними. Не в первый раз, но внимали каждому слову. Слушали и молодые девушки: им это необходимо знать, чтобы потом передать своим детям.
– Не забудьте, доченьки: в чум войдем – слова напрямую не произносите. Нельзя произносить слова, какими мы говорим: младший брат услышит наш язык и все будет знать, что мы делаем.
Кунаватнэ встала очень рано, разбудила Вопка похие, расцеловала его, а потом снова потянулась к нему и еще три поцелуя оставила на щечках.
– Сыночек, уже сегодня вечером тебе придется исполнять священные песни на поклонении. Помнишь, вчера говорила тебе об этом? Думаю, ты с вечера внутри себя все пропел, в памяти восстановил те песни, что отец исполнял.
– Мама! Я только три песни вспомнил, что папа пел. Все слова в уме собрал, как положено. Другие песни через слово-два помню, – расстроенно делился с мамой Вопка похие. – Но наставление Калтащь анки хорошо запомнил, я ее всю от начала до конца в памяти пропел, не споткнулся ни разу.
– Хорошо, очень хорошо! Я буду сидеть рядом, повторять тихонечко с тобой, – напутствовала сына Кунаватнэ. – Были бы рядом твои брат Леня и дедушка, они сами бы все спели, все провели, только они еще за Обью… Месяц еще каслать до дома, а здесь мы одни!
«Одни малые мальчики да мы, женщины», – вздохнула про себя Кунаватнэ.
Рядом на нарах, просыпаясь, захныкала Айэви:
– Мама! Я тоже хочу с братом играть и слушать его песни!
– Вставай, доченька! Все уже на ногах, и ты будешь помогать брату! Вставай, вставай, Айэвие, – прижала она к себе малышку.
Долго целовала капризную дочку Кунаватнэ.
– Бабушка уже давно в чуме командует, а ты спишь!
Погладила по головке еще спящего Юхура: что-то он заспался, на шум не реагирует:
– Сыночек, просыпайся! Даже сестричка твоя проснулась. Охотник мой смелый, кормилец наш!
При этих словах у сонного мальчика растянулась на круглом личике счастливая улыбка. Конечно, он притворялся и слушал, о чем говорят родные.
– Иди сюда, маленький мой добытчик! Поцелую тебя, мой родной! Чай садитесь пить, а потом надо бежать в чум. Если почувствуешь, что забываешь слова, – опять обратилась она к Вопка похие, – не волнуйся. Чуть приостановись, набери воздуха, прислушайся к моим словам в песне и подхвати ее дальше. Главное, если смутилась душа, не останавливайся! Нельзя священную песню прерывать. Мелодию священного сказания можешь вторить, а поняв мои слова, продолжай дальше.
– Мама, песня длинная… Смогу ли я исполнять ее с самого заката солнца и до того, как проснется первый волк в ночи?
– Ничего, сынок, я все время буду рядом, ты будешь видеть меня. Сегодня ты главный певец священного обряда, ты уже большой: тебе двенадцать лет. В твои годы я помнила все песни женщин в горте, помнила и священные сказания обрядов, – с удовольствием вспомнила вдруг Кунаватнэ свое детство. – Знаешь, у меня отец был сказителем, он знал все божественные песни – наставления хантыйских богов. Моего отца все уважали… Да ты помнишь его: он же до войны с моей сестренкой приезжал. А вот маму я так больше и не увидела. – Лицо Кунаватнэ на минутку потемнело, глаза потухли, но она взяла себя в руки, погладила детей и, улыбнувшись, сказала: – Я всю жизнь благодарна моему отцу, что он продал меня замуж за вашего папу. Лишь бы наш папа вернулся домой с этой проклятой войны! И дядя ваш Василий Соръёхан похие пусть быстрее возвращается – мы ему самую красивую девушку купим в жены. Тогда все мужчины в деревне до свадьбы соберутся вместе и поедут с вами, с такими большими сыновьями, на ритуальные поклонение богам.
– Мама, а меня возьмут? – запивая чаем шумах, промычала Айэвие.
– Тебя обязательно возьмут, потому что ты маленькая!
– Она же девчонка, кто ее возьмет? – возмутился Вопка похие.
– Она маленькая, потому папа обязательно ее возьмет, а я дома буду ждать вас, приготовлю вам жаркое – жирное, вкусное!
Какое это будет счастье – все вместе! На глаза все-таки накатились слезы. Кунаватнэ набрала воздуха в легкие и вновь улыбнулась.
– Знаешь, сыночек, я была совсем маленькой, в лес меня отец тоже брал, когда мужчины ездили поклониться богам. Маленьких девочек можно брать! А на священные поклонения хозяину леса всем можно приходить – и мужчинам, и женщинам. Мама всегда брала меня с собой: отец разрешал. Сидела тихонечко в уголке рядом с мамой, а когда мой отец выходил петь, я так гордилась им и волновалась, поэтому мысленно помогала допеть его песню. Так вот и остались священные сказания в моей памяти, о чем мой отец даже и не догадывался. Я их держала только в памяти, – делилась Кунаватнэ с сыном, – девочкам нельзя произносить слова богов вслух: грех великий. Это дело мужское. Я бы сама встала завтра рядом с тобой, но женщине нельзя – эти обряды всегда исполнялись только мужчинами. Да и мужчины не все знали те песни, только избранные, а у тебя головушка, видимо, светлая, раз запомнил от отца песню – послание великой богини Калтащь.
– Имае! – откуда-то прибежал запыхавшийся Аймишка пох. – Можно я встану рядом с Вопка похие во время священных песен? Моя мама сказала, что сегодня мальчишки будут играть перед младшим братиком, – тараторил взбудораженный мальчишка, чей отец Аран ики был главным певцом священных посланий хантыйских богов от рода Соръёхан ёх. – Почему меня забыли? Ведь мой отец все божественные песни – послания богов – исполнял! Все! Все! Я все песни помню! Еман арат, вой арат, и играть могу лоналтап[93]! И танцевать. – Мальчишка тут же пустился в пляс, точно двигая руками и ногами, восторженно, с азартом.
– Тише, тише! Нельзя дома! Вечером перед младшим братиком обязательно будешь танцевать. Как же хорошо, что прибежал Аймишка похием! Не забыла я о тебе, мальчик мой! Мама твоя должна была поговорить с тобой. Теперь душа спокойна: Вопка похием давно не был на священном поклонении, сомневается. А с тобой нам ничего не страшно! И другие мальчишки рядом с вами встанут. Помогут вам, послушают, может, что-то в памяти останется у них. Юхур наш, самый смелый охотник, сядет возле хозяина. Это он встретился с младшим братиком, и честь сидеть рядом с ним возлагается на него. Сегодня все будут гордиться им.
Юхур был счастлив, что никто его не ругает, а только хвалят. Единственное, о чем не забывал, – о своей собачке… Но сердиться на братика нельзя: так сказала мама. Перед глазами Юхура вновь встал огромный, как гора, хозяин леса, мальчик зажмурился.
– Сыночки, мальчики мои! Все три ночи помните о важном послании богам. Мы будем молиться за нашего папу и дядю Василия Соръёхан похие, чтобы они вернулись домой. Другие мальчики будут молиться за своих отцов. Вы будете петь не просто священные песни – это молитвы богам. Как мы поклонимся им, так и будем жить завтра.
Кунаватнэ выпрямилась, сказав сыновьям самые важные слова. Дух ее укрепился: теперь она знает, что мальчики смогут донести молитвы до Великого Турама. Очаги в их домах не погаснут, их дети – продолжение рода Соръёхан ёх. Это их благополучие, они достойно будут нести традиции семьи.
– Вы пока мелодию песен вспоминайте, а мне надо еще малышей подготовить.
Выйдя из дома, Кунаватнэ увидела идущих навстречу женщин. Перецеловались, словно год не виделись, таковы обряды: в гостях у них младший сын Великого Турама. Целуются друг с другом, значит, и гостя целуют, приветствуют, просят прощения за то, что все женщины пошли против своего маленького братика. Он обязательно их простит!
– Как хорошо, что пришли, – радовалась Кунаватнэ. – Вы сейчас идите вдвоем с самыми маленькими в малый чум, – сказала она Ощтаркурнэ и Айкармаснэ, – показывайте мальчишкам, как стряпать да готовить угощение к столу, ведь после каждого обряда надо столы накрывать. Всех священных животных слепите из теста – всех поблагодарим.
Айкармаснэ, как и ее свекровь, выходит к людям всегда счастливая – вот и сейчас с улыбкой подняла своего пятилетнего малыша на руки, готовая показывать свое чадо всему миру, и вместе с напарницей и ее четырехлетним сыном направились в малый чум.
Здесь горел яркий костер, который поддерживала совсем уже выжившая из ума древняя Нянькурнэ. Готовые дрова, что вчера принесли чистые девочки младше двенадцати лет, она подбрасывала по инерции, потому что зябла и хотелось обогреть старые кости. Ей, древней, чистой, как девочка, в этой жизни уже можно все. Она была уже между двух миров – верхним и нижним. Богиня огня сама благословила ее поддерживать пламя очага, лишь бы ей было тепло. Прибежали еще малыши пяти-шести лет, занесли с улицы дрова, сложили их рядом с прапрабабушкой.
Айкармаснэ с любовью вложила в ладошку милого сыночка ручку деревянного ковша, словно он держал его сам, и стала наполнять котел талой снеговой водой из ведра. Потом, помогая руке сына, подвесила котел над огнем. Женская ладонь лежала поверх мальчишечьей руки с тыльной стороны, потому боги не могли догадаться, что хозяйкой в чуме все же была женщина.
Ощтаркурнэ в это время резала с сыном рыбу. Точно так же, как Айкармаснэ, она старалась держать руку поверх слабой ручки мальчика, насколько ей это удавалось. Держать одновременно руку ребенка и нож очень сложно. Но так было нужно: женщина не имеет права хозяйничать в день ритуалов встречи с младшим братом.
Даже ягоды из туеска матери выкладывали с помощью рук сыновей. Ничего, что они были махонькими и слабыми: это будущие мужские руки. Им можно делать на сегодняшнем поклонении все, а женщинам нельзя ничего: ни дров занести, ни варить, ни петь, ни за посуду взяться. Сегодня они не будут даже вставать на священный танец: траур по всей земле – война.
Поздно вечером маленький Юхур, главный охотник, сел на почетное место возле гостя – младшего брата. Мальчишка подозрительно косился на голову хозяина леса, не обидит ли его, Юхура. Младший братик добродушно смотрел на середину чума с залепленными в глазницы монетами, и главный охотник окончательно успокоился.
После того как Вопка похие, Аймишка похие и еще трое мальчишек исполнили множество лоналтап арат – развлекательных пантомим, решили отдохнуть.
Уже рассвет красил небо светло-розовыми красками, значит, певцам нужен отдых. Отдохнуть надо и Кунаватнэ, которая всю ночь тихонечко вторила Вопка похие. Он ни разу не споткнулся, чему безмерно радовалась бабушка. Устала Кунаватнэ петь, держась за мужнин пояс, чтобы боги думали, будто она мужчина, и прислушиваться к тоненькому голоску Вопка похие. Устала от напряжения, от ответственности. Случись что, какие уж тут молитвы за фронтовиков? Придя домой, упала в постель, как мертвая: ни детей не слышала, ни свекровь. Кеваватими все понимала, управилась по дому сама.
Как и вчера, мальчиков не просили петь священные песни, но Аймишка похие захотел исполнить миф о спуске младшего братика на землю. Глазки его при этом горели, да и сам он, словно крылья выросли за плечами, буквально летал от одной бабушки к другой, спрашивая у них разрешения. Женщины, хотя и боялись последствий, что ребенок от волнения может что-то забыть, разрешили. Аймишка похие исполнил миф так, что его мама, да и другие женщины плакали, незаметно вытирая слезы уголком платка.
Главный охотник Юхур, сидевший на почетном месте, внимательно слушал каждую песню, но больше всего волновался за брата. Два мальчика словно соревновались друг с другом: Аймишка похие – с неистовым азартом, Вопка похие – размеренно, очень спокойно: он старался исполнить песню аккуратно, чтобы не ошибиться. Видя хорошее исполнение Аймишка похие, как за него радуются все присутствующие, Вопка похие робко попросил спеть песню о родовом божестве – Лэвкутап ики. Обрадовались все, только Кунаватнэ обеспокоилась: она плохо знала этот миф.
Когда мужчин еще не забрали на фронт, Медвежьи игрища проводили, но свекровь только один раз отпустила ее на это прекрасное действо. Кунаватнэ слышала эту песню, но запомнить за один раз не могла. Она подозвала к себе Аймишка похие и тихонечко спросила:
– Похие, хорошо ли ты знаешь миф о родовом божестве?
Мальчик так сильно разволновался от вопроса тетушки, что от радости подпрыгнул. Он быстро-быстро затараторил о том, как отец учил петь его именно эту песню.
– Песня длиннющая-длиннющая, я ее всю запомнил! Папа каждый раз, когда я ее пел, гладил меня по голове, а потом целовал в щеки. Говорил, что я прирожденный певец!
– Вот и хорошо! – облегченно сказала Кунаватнэ. – Вставайте рядышком с Вопка похие и восхваляйте нашего бога. Остальные мальчики встанут рядом с вами и будут вторить. Какие вы у меня молодцы! – чмокнула она Аймишка похие в обе щечки.
Подбежал Вопка похие, и сыночка своего расцеловала Кунаватнэ. Ей же осталось сесть рядышком, недалеко от Юхура, чтобы в случае чего помочь – вдруг какая оплошность. А женщины все молились за своих мужчин – просили Всемогущего Турама вернуть их домой.
Священное поклонение решили сократить: два маленьких певца устали.
Утром, когда солнце показало свои лучи, Вопка похие взволнованно затих. Все знали, что именно он будет петь песню – молитву богини матерей Калтащь анки.
Молитву никоим образом нельзя прерывать, иначе навлечешь беду на все семьи, здесь находящиеся. Песню-наставление о том, как должны вести себя люди, создавшие семьи, чтобы у их детей была благополучная жизнь, здоровье, чтобы счастье не покидало их семьи.
– Пой в два уха, сыночек, – напутствовала Кунаватнэ, – только не останавливайся. А вы, женщины, будьте внимательнее и слезно просите богиню, чтобы все у нас обошлось. Нет мужчин рядом с нами, но есть их сыновья. Обряд нам нужно исполнить, иначе все боги на нас ополчатся за то, что мы пошли со стрелами на хозяина леса. Молитесь, молитесь за детей, за нас, обездоленных, за солдат наших – сыновей и мужей. Кому еще сегодня совершать обряды, как не нашим сыновьям?
Женщины напряглись. Атмосфера в чуме была такая, что казалось, вот-вот что-то случится. Что-то значительное, знаменательное, недосягаемое для обычного человека. Мальчик будет один на один с богиней Калтащь. Как решит богиня, что сейчас смотрит с небес, так и прозвучит молитва. И даже Кунаватнэ не поможет: ей и рядом-то нельзя садиться…
Мальчику сейчас доверяли судьбу людей двух гортов, их будущее. На голову «богине», то есть Вопка похие, женщины положили ровно семь платков. Цветастые платки брала Кунаватнэ, держа в руке пояс мужа, – именно она сопровождала все обряды. У кого невидимая «Калтащь» брала платок, тому она, богиня, желала счастья. Те женщины, чьи платки не вошли в это священное число семь, не роптали. Так решила богиня, так и должно быть. Но если все разрешится благополучно у певца Вопка похие, то в их семьях тоже будет все хорошо. Кунаватнэ аккуратно покрывала платками голову сына один за другим, расправляя все четыре угла – один уголок со стороны лица, второй со спины и два по бокам, вдоль рук. Во время молитвы ребенок может двигаться, и упади хоть один платок с головы молящегося или прервись на середине песня, быть беде.
Женщины не просто молчали, а сидели в каких-то неестественных позах, сжавшись в комочек. Кто знал молитву от начала до конца, пели ее про себя, словно помогали Вопка похие. Пристально глядя на платки, под которыми сидел ее сыночек, с застывшими глазами молилась Великой богине Калтащь Кунаватнэ. От песни сына зависит, вернется ли с фронта муж, отец ее детей. Споткнись на середине неопытный мальчонка, и женщины молча, таясь в себе, точно ее проклянут…
Песня звучала больше часа. Иногда мальчик набирал воздух в легкие, и женщины, зажмурив глаза от страха, подхватывали мотив сердцем. Кунаватнэ хотела бы взглянуть в глаза сына, но платки закрывали его голову, лицо, глаза – увидеть их через семь слоев ткани было невозможно. Вдохнув воздух, мальчик подхватывал мелодию, и священная молитва продолжала литься…
Вопка похие, возможно, не совсем понимал важность молитвы. Закончив песню, быстро смахнул с себя платки, которые подхватила мама, стер со лба обильный пот. Довольный, счастливый мальчишка улыбался.
Кунаватнэ осыпала сына поцелуями, вытирала уголком платка пот с его лица. Все прошло благополучно, песня-молитва не прервалась! Женщины с облегчением начали приносить дары: клали в новый туесок с узором младшего брата, стоящего среди звезд, смастеренный Айёханкуртаними, монетки, угощения своей защитнице Калтащь, которой молятся и в дни счастья, и в дни невзгод.