По дому Кунаватнэ помогала подросшая дочь Дарьюшка. И орнаменты успевала шить для ягушек на продажу, и за братьями присматривала, когда бабушке некогда. Кеваватими никому не доверяла внуков, даже на сноху смотрела косо, когда та обнимала своих детей.
В 1941 году родился четвертый сын – Юхур. Только мороз ее беспокоил: боялась за малыша. Еще когда шла в маленький чумик вслед за подружкой Ларакурнэ, почувствовала: мороз пробрал ее в легкой старенькой ягушке до самого сердечка. Внутри помещения было тепло: Богиня огня весело играла посередине крохотного родильного чума. Добрая подружка жарко топила очаг. У входа лежала большая куча дров.
«Свекровь, наверное, принесла к чуму», – догадалась Кунаватнэ: мужа не было дома.
Ларакурнэ со старой шаманкой Айёханкуртаними приняли крохотного черноволосого мальчика и быстро обмыли его в теплой воде, вытерли мягкой древесной стружкой. Пока Кунаватнэ отдыхала после родов, завернули малыша в теплое заячье одеяльце, уложили рядом с роженицей. Ларакурнэ начала готовить специальную однослойную берестяную колыбельку без спинки для новорожденного. Когда Ларакурнэ уже насыпала желтой березовой стружки и покрыла люльку мягким оленьим ворсом, вошла Кеваватими:
– Слышу, плачет кто-то у вас?
– Плачет! Плачет! – весело откликнулась Айёханкуртаними по старшинству. Ларакурнэ тоже вскочила навстречу свекрови Кунаватнэ:
– Крепенький у бабушки внучек! Уже матери отдали, к груди приложила.
Айёханкуртаними была довольна. Работы у нее немного: роды принимала молодая помощница. У Ларакурнэ все в руках спорилось.
– Ларакурнэнем каркам, такан нетас[80]! Вот уже и послед прибрала, и внука твоего помыла.
Кеваватими трижды обменялась поцелуями с Айёханкуртаними. Ларакурнэ вытерла руки мягким утлапом, отодвинув послед в берестяной коробочке. Подошла и к ней Кеваватими, расцеловала.
Утлап, которым пользовались сегодня повитухи, Кунаватнэ сделала этой весной. Она уже знала, что в ней зародилась еще одна новая жизнь. Скоблила таловую древесину тоненько, как лебединый пух, потому сегодня сын остался доволен ее работой. Не заливался криком, пока его мыли да вытирали древесной ветошью.
А летом началась страшная война. С двух деревень большого рода Соръёхан ёх – Халащкурт и Вулыкурт – ушли все молодые мужчины. Щеман ики в это время кочевал. Он еще весной с отцом, братом и Дарьюшкой откаслал на Урал с небольшим количеством оленей, что вырастили после 1937 года. О войне узнали, когда мороз заковал Обь льдом.
С того момента как ушла в мир мертвых Ланвошнэ, прошло четыре года, а у них в хозяйстве уже небольшое поголовье оленей выросло. Смешанное, неоднородное стадо, в основном с тундровых земель, их нужно было приучить к горной оленьей тропе. Потому откаслали налегке, вчетвером, а семья осталась в деревне. Два года радовались тому, что олени уже привычной тропой двигались к Уралу.
Весной же 1942 года пришла повестка Василию Айсоръёхан похие. Недавно ему исполнилось двадцать два года. Кеваватими только что сосватала сыну невесту из рода Менкат ёх. Но со свадьбой не успели: по воде летом должны были невесту привезти. Не успев жениться, после ледохода ее мальчик отбыл на пароходе.
Унтон ики откаслал на Урал со старшим сыном и маленьким внучонком Леней. Кеваватими отказалась кочевать: кровиночку свою нужно было проводить, не могла так просто отпустить Василия Айсоръёхан похие на войну. Она обошла все начальство в Кушевате: просила, умоляла, ругалась, только никто не слушал ее.
Лед ушел с Оби – не удержать его Кеваватими. По первой воде Василий Айсоръёхан похие, уговаривая маму не ругаться на глазах у всех, уплыл на черном пароходе навстречу войне. Кеваватими достойно провожала своего сына, как он просил. Ни слезинки не проронила на прощание: нельзя, нельзя, как русским и зырянкам, плакать. Нельзя! Старалась улыбаться, растягивая рот. Страшная улыбка искажала лицо старушки, делая ее похожей на уродливого, искореженного идола, а она все говорила и говорила:
– Мой сыночек на войну идет. Род, семью свою защищать. Смелый мой ребеночек – няврэмием[81]! – А у самой осенним туманом плыли перед глазами люди, прощавшиеся с призывниками.
Когда пароход скрылся за поворотом, она гордо повернулась, набирая в легкие как можно больше воздуха, чтобы не пролились слезы, чтобы не зарыдать от безысходности, не завыть, как на похоронах. Старушка быстро, насколько могла, бежала в сторону родной деревни. Никого Кеваватими не хотела видеть рядом с собой, ни с кем не желала уже и словом перемолвиться. Сердце разрывалось на самые мелкие кусочки – от горя ли, от бега ли. Не хватало воздуха в легких, но мать Василия Айсоръёхан похие так ни разу и не остановилась. Молодая Кунаватнэ не сумела ее догнать.
Ни одной слезинки не проронила мама красноармейца Айсоръёхан похие – Василия Антоновича Русмиленко. Только когда пробежала семь километров до деревни и без сил упала возле дома на проклюнувшуюся зелень, рыдания где-то там внутри наконец-то затихли. Уснула, а может, потеряла сознание там же, где рухнула на землю.
Для фронта принимали белую рыбу, здесь, в кушеватской протоке, зимой ее не было. Рыба проходила по основному руслу Оби в конце июня. Видимо, оттого что рыба расходилась по сорам и ловилась в небольших объемах, какой-то начальник сверху решил отправить на Обскую губу оставшихся стариков и мальчишек. В тот год нашли лишь девятнадцать стариков со всех ближайших гортов – Вулыкурта, Халащкурта, Ощтаргорта, Лангивожи, Вотьягорта, Хажгорта; двух русских с Кушевата. Взяли всех, кто еще мог двигаться, а также мальчишек до четырнадцати лет. Бригадиром разношерстных рыбаков поставили молодого, очень ответственного парня из Хажгорта – Таньла ики.
Сердце Кеваватими переполнялось радостью: внучонок Леня весной откаслал с отцом и дедушкой Унтон ики в горы. Где внуку лучше, она знала точно: там, где есть близкий, родной человек, нечего ему делать на Обской губе. Ей было жалко и стариков, но больше всего сердце ныло, ежедневно сжималось за сына – Василия Айсоръёхан похие. Сыночек так ни разу и не прислал весточки с фронта. Где он? Что с ним?
В июне мужское население увезли на плашкоутах[82] и баржах в сторону Карского моря. Как они рассказывали потом, зимой, вернувшись домой, чумы ставили у широкого разливного берега Оби, почти у Обской губы. Не было одежды: из дому собрались налегке в надежде вернуться до зимы. Не было постелей: по одной оленьей шкурке, что привезли с ближайшего колхоза, вот и все.
Осенью их оставили для вылова спускавшейся с кормовых рек белой рыбы. Семь месяцев питались только ею. Рыбы было достаточно – даже очаг зимой пробуждали, протапливая его жирным муксуном, провяленным летом, чтобы вскипятить утренний чай. Второй раз разжигали огонь уже поздно вечером, чтобы приготовить горячий ужин. Дров не было, если привозили для бригады ящики с продуктами и хлебом, берегли для растопки в самые морозные дни. Все остальное время промысловики тянули сети на открытом пространстве, посередине широкой Оби. Иной раз отправляли одного-двух человек проверить петли на куропаток. И все же одного рыбака не досчитались: не выдержал он тяжелой жизни без огня в чуме и без мяса…
Вернулись рыбаки уже в феврале – черные, страшные, худые. Родные не сразу и признали их.
Приехал с пастбища Унтон ики, чтобы встретиться с рыбаками. Летом он каслал на Урал с внуком Леней и внучкой Дарьей. Щемана тоже призвали на фронт. Недавно их семья сдала для фронта половину оленей своего маленького стада, и у старика теплилась надежда: вдруг его сыновья на фронте тоже поедят оленьего мяса. Отец даже не смел и подумать, что Василий Айсоръёхан похие или Щеман ики могут погибнуть. Никто еще в деревню не вернулся – значит, на фронте все Русмиленко дружно защищают родную землю.
Встретился Унтон ики с Маккар ики – давним другом семьи, только вернувшимся с Обской губы. Постаревший друг ставил перед богами блюдо с осетриной. Ларакурнэ уже успела котел рыбы отварить, стол накрывала. Унтон ики передал жене Маккар ики небольшой кусок оленины на строганину. Обнявшись с другом, вспомнили заветы стариков.
– У народа ханты нет Священного дома, как у других народов, но боги у нас есть! Мы можем общаться с ними и дома. После тяжелых времен надо бы собраться и съездить в место поклонения, – предложил Унтон ики.
Маккар ики улыбнулся.
– Яна щи! Правильно, надо собраться, поблагодарить Всевидящих, что живыми остались. – Так завещано Турамом: мы должны поклониться, совершить обряды на рост луны, – посмотрел на своего внука и сыновей Маккар ики. – Бог ведь все видит с небес! Если не заметит жертвенного огня, подумает, что люди о нем забыли. Может и обидеться на нас!
– Самое главное, – объяснял мальчишкам, – если люди не напомнили жертвенным огнем о себе, Турам не увидит наши проблемы. Людей много на земле, а Всевышний один – за всеми не уследит.
– У Турама, конечно, много помощников, – разговорились потомки Соръёхан ёх. – Сыновья да дочери Турама помогают людям на земле. У каждого сына и дочери свои обязанности, – объясняли они подросшим внукам. – Йикурыки помогает на рыбном промысле; Калтащь анки смотрит за рождением детей, за их жизнью; Ими Хилы – ваш детский друг – смотрит, чтобы люди по совести жили, не обижали друг друга; наш защитник Лэвкутап ики за оленями приглядывает; и у Богини Земли много работы; Хинь ики помогает достойно человеку умереть. Мы должны обязательно поклониться богу войны: сыновей наших он защищает, пусть домой вернет, а то их матери слезы льют.
Про своих сыновей Унтон ики ничего не сказал, хотя его сердце обливалось кровью: ни одной весточки нет от Василия Айсоръёхан похие и Щемана.
– Если человек хочет хорошо жить, может каждый раз на рост луны ставить богам угощение. Как луна пойдет на убыль, дым костров и блюда с угощениями Всевышний может не заметить: у него в это время других дел полно, – напомнил Унтон ики внукам. – Отец Турам посылает сыновей своих, дочерей, внуков на землю – они слушают мольбы людей, каждое их слово нарисуют на бересте. Позже боги на небесах собираются вместе, решают, чем помочь людям.
Много старых заветов передавали сегодня парням два поседевших от нелегкой жизни друга. Все мужчины на фронте, лишь несколько стариков да женщины остались в деревнях.
– Поклонимся Тураму, и жизнь нашего народа станет легче. Так старики говорили нам, так говорим мы вам – нашим внукам.
– Нам самим совсем немного надо… План бы государственный выполнить по рыбе, по мясу! – вздохнул Унтон ики. – Среди людей живем. Главное – по совести жить надо, помогать друг другу. Так наши предки жили, Соръёхан ёх.
Через неделю на рост луны старики с внуками уехали поклониться богам в глухие леса. Пересекая множество болот, показывали мальчишкам незаметные метки, по которым они когда-нибудь самостоятельно доберутся до защитников своего рода, своих семей. От их горячих молитв будет зависеть дальнейшее благополучие следующих поколений. Собравшись на родовом святилище, разжигали костер, призывали богов и просили: «Солдаты бы вернулись домой живыми».
Нагрянул месяц таяния снегов. Из-за крепкого наста казалось, что зима не закончится никогда. Метели замели все тропы, даже живность в лесу угомонилась. А тут открыли люди утром глаза – птицы поют о счастливой жизни, солнышко проснулось, всем улыбается, с крыш свесились сосульки. Внимательные мальчишки-охотники увидели пролетевших лебедей – явный признак скорого потепления. Но что это случится вдруг и сразу, никто и не надеялся. Через несколько дней увидели возвращающихся в родные гнездовья гусей.
– Когда вернутся наши мужчины в родные дома?! – услышала Кунаватнэ шепот свекрови Кеваватими, она тоскливо глядела вслед стае, скрывшейся за поворотом протоки.
Успокаивала старушку, грела единственная мысль, что сыновьям на войне будет легче перенести все невзгоды вдвоем. Старший всегда помогал младшему, хоть и была у них большая разница в возрасте. Добрый, отзывчивый Василий Айсоръёхан похие был близким другом брату.
Кунаватнэ же вновь застыла: все окаменело в ней, как и в первые годы жизни у свекрови. Кеваватими теперь не обижает невестку. Может, и недолюбливает, но старается не показывать своих чувств, от этого Кунаватнэ не легче: нет рядом родного, ее любимого.
Отец фронтовиков справлялся с небольшим количеством оленей с помощью внуков, детей Щеман ики – Лени, Ильи. В Халащкурте оставались Вопка похие, Дарьюшка, Юхур, маленькая Айэви.
Семья осталась без мужчин. Теперь о пропитании детей женщины должны думать сами.
– Надо поправить ловушки на уток, – собралась Кунаватнэ в Вулыкурт к подружке. Кеваватими не препятствовала, она теперь больше молчала, все о чем-то своем думала.
– Утки скоро прилетят. Договорюсь со всеми женщинами с Вулыкурта и Халащкурта, вместе натянем сети, – предложила Кунаватнэ.
Кеваватими тоскливо смотрела на дорогу, надеясь, что вот-вот появятся Василий Айсоръёхан похие или Щеман. Кивнув соседке Ватушке, которая собиралась с молодыми женщинами в болота растягивать сеть, она подняла берестяное ведро со снегом, ушла в дом. Недолюбливала Кеваватими эту женщину за жадность. Среди людей живет, только казалось, ей одной все надо!
От Щеман ики нет писем с того времени, как призвали его на фронт в 1943 году. Вместо петляющих узоров оленьих троп они с младшим братом каслают по фронтовым дорогам. В семье в том году случилось прибавление: через месяц, как забрали Щеман ики, у Кунаватнэ родилась Соръёханнэ Айэви. Уже второй год малышке Айэви. Четыре сына выжили у Кунаватнэ – четверых наследников дождалась Кеваватими. А сердце грели две девчушки, что ластились к бабушке. Любила Кеваватими порядок – вся в нее и Дарьюшка: уже прибрала вещи мальчишек и дедушки Унтон ики. В мужской половине чисто, сейчас девочка меняла мох-нярсув в колыбели маленькой сестрички.
– В тяжелые времена, – учила невестку Кеваватими, – обязательно надо делиться. Когда нам будет тяжело, они помогут. Так поступали в старину!
Кунаватнэ всегда прислушивалась к словам свекрови: сама не поест, а с соседкой Ощтаркурнэ, женой фронтовика, часто делилась куском из семейного котла.
Она продолжала кормить дочку грудным молоком, сама вот уже несколько дней ела из полупустого котла, и малышка начала капризничать, хныкала по ночам, хотя пока еще была спокойна. Она не была худышкой. Зимой братья Айэви часто добывали куропаток, зайца было нынче много в лесу. В протоке только недавно исчезла щука – было что положить в котел. Кунаватнэ к тому же зарабатывала трудодни на хлеб. Сама хлеб не ела, делила поровну между сыновьями: они охотники. Двенадцатилетняя дочь Дарьюшка, как и мама с бабушкой, ела только мясо и рыбу. Из своих закромов Кунаватнэ редко, но доставала варку. Сегодня одна надежда на прилет уток!
Мама шестерых детей верила только в лучшее. И хотя от Щеман ики ни писем, никакой весточки не было, сердце подсказывало: вернется муж. Когда Кунаватнэ забегала с хуваном мяса к Ощтаркурнэ, у них был только один разговор – о мужьях.
– Вот вернется отец моих детей и тут же поедет кочевать с оленями: без этого он не может. Ну и ладно, я тоже поеду с ним, – мечтала Кунаватнэ. – Дарьюшка в отца: не может без оленей. Она говорит мне: «На берегу я будто пустая, суетятся здесь люди».
– Так она в бабушку Ланвошнэ вся! – подхватывала соседка. – И лицом, и любовью к оленям! Выхожу на улицу – на днях тесть твой приезжал – вижу, Дарья каждого оленя погладила, хлебушек свой им отдала.
– Большая уже, скоро заневестится. Отец вернется, отдаст ее замуж, – мечтала Кунаватнэ. – Как я без нее? Скорая доченька на руку, сколько всего успевает за день!
– Когда мой вернется, мы на Обь выедем, – подхватывала Ощтаркурнэ. – Дочери на рыбе быстро поправятся. Все болеет малышка моя…
Женщины прощаются и опять остаются каждая со своими мыслями. Глаза у Кунаватнэ уже слабые, и швы стали крупнее, а дочка Дарьюшка шьет так, что швов не видно. Где пробежит горностай беленький по снегу, не всегда заметишь, так и шов у дочки.
– Вольный дух – в отца, душа – в бабушку, а руки – в маму, – улыбнулась Кунаватнэ.
Повезло с дочкой! Малышка тоже каркам[83]: хоть и сидит в колыбельке, руки работают. Своими пухленькими ручками весь пух из своего одеяла – шкурки заячьей выдергивает. Не ленивые ручки! Тоже помощницей будет матери.
К вечеру пришли женщины из Вулыкурта. Долго сидели за чаем, обдумывали, как удобнее подготовить ловушки на уток. Вспоминали о мужчинах своих, о детях, говорили о весенних полевых работах в Кушевате. На днях выбрали посевной картофель. А больше беспокоились о том, что закончились припасы в лабазах.
Решили завтра ранним утром, до работы, пойти на болотце, где мужчины перед уходом на фронт подвязали к двум большим елям высокие легкие жерди для ловушек. «Если добудете уток до первой воды, голодной весны минуете», – так разъясняли им мужья, когда уходили на фронт. Сейчас надо только натянуть к ним сети.
– Наверное, думают, беспокоятся о нас сейчас отцы наших детей в том далеком краю, где идет война: сумеем ли мы добыть еды? Они знают, когда прилетают утки. Надо постараться исполнить их желания, а сыновья нам помогут.
До восхода солнца все тронулись к болоту. Кеваватими, как всегда, увязалась за молодыми женщинами. «Куда ей, древней, брести в лес? – думала Кунаватнэ. – Вчера только на ночь глядя жаловалась на суставы в ногах, руки не знала куда положить: „Ой-е-о-о, черви меня изнутри съедают. Грызут в коленях, грызут в стопах, руки изгрызли!“ Муравьиной настойки попросила!»
Кеваватими аккуратно мазала колени, руки, отдав бутылек обратно, свернулась калачиком, совсем как ребенок, и вскоре утихла. Кунаватнэ укрыла ее теплой ягушкой – одеялом, сшитым из самых разных лоскутков меха.
А сегодня Кеваватими уже ковыляет впереди женщин! А молодым лишь бы поддеть, пошутить:
– Бабушка, ты говорила, ноги у тебя болят. Чего так бежишь?
– А чего мне, в постели целый день валяться, как вам, молодым? Ждете, чтобы ноги-руки скрутило, чтобы черви мое тело живьем сгрызли? Не дождетесь! – огрызнулась Кеваватими и быстрее заковыляла вперед. – Мне еще сыновей надо дождаться! Василия Айсоръёхан похие женить! Весточку передали ее родители – ждет его невеста, ждет!
Счастливая оттого, что ее сыночка ждут они вдвоем с приглянувшейся ей перед войной девушкой, пожилая женщина прибавляла шаг.
Когда дошли до открытого болота, находившегося между двух деревень, Вулыкурт и Халащкурт, обрамленного лесом, остановились, любуясь озерцами. Два небольших озера полными блюдцами прозрачной воды разлились прямо посреди болота. Вода стекала в водоемы, и утки стремились именно к ним. В пути, не заметив сети, многие птицы запутаются в ловушку.
Снег уже подтаял, и вытекавшая вода собиралась в озерах. Проснувшееся солнце окунало в озера свои пальцы-лучики, чтобы освежить лицо. Вынимало их из прозрачной воды, бесчисленное количество капелек вместе со счастливыми насекомыми, радующимися весне, и сверкали они над водоемом, как драгоценные камни Урала, куда сейчас откаслали Унтон ики с внуками.
Два высоких дерева были на месте: ветер не сломал их. Довольные женщины подсказывали подросткам, как привязать большую сеть, сшитую из множества мелких. Мальчишкам не нужно было залезать на деревья, только держать длинные жерди с двух сторон. Когда все было готово, заторопились на работу, к ночи нужно вернуться к ловушке.
Нынче для женщин Соръёхан ёх из двух деревень удачное время: утиного мяса хватит до вскрытия водоемов, когда можно будет ловить рыбу. А пока семьями ходили по гостям. Давно не радовались, не общались, не встречались! Давно не молились сообща, ожидая мужчин с фронта. Во время гостеваний друг у друга после удачной добычи уток женщины договорились о поклонении богу Хинь ики.
В этом году шить одежду для бога – семь рубашек – доверили семье Кеваватими. У нее два сына на фронте, ее горячие молитвы обязательно дойдут до бога здоровья и смерти Хинь ики. На следующий год рубашки будут мастерить уже в другой семье. Почетную миссию выполняла Кунаватнэ. Шила в течение семи дней семь рубашек. Мастерила самыми крупными швами, насколько сумела знатная мастерица: так любит Хинь ики, по одной черной, неаккуратно сшитой рубашке в день.
На седьмой день рано утром Кунаватнэ одну рубашку надела в подарок на фигуру домашнего духа Хинь ики, взяла его с собой, прихватила и остальную сшитую ею одежду.
Соседки с котлами, посудой, продуктами уже направлялись к лесу. Со стороны Вулыкурта уже видно было: шумные дети с матерями идут навстречу – тоже с поклажей.
Быстроногие женщины, первыми добравшиеся до священного кострища в лесу, разжигали огонь, набирали воды тут же, из ручья, в чайники и котелки, уже готовили уток для соламата[84].
Сегодня они будут просить здоровья для малышей, родственников и отцов своих детей. У каждой из матерей с собой особый дар – лоскуток черной ткани.
Жертвоприношения нынче не будет: олени уже на Урале. Перед касланием на летовку Кеваватими строго-настрого просила мужа, чтобы в период прилета уток он совершил жертвоприношение для Хинь ики на Урале. Наверное, муж уже все исполнил – подарил Хинь ики оленя. Жены солдат, покормив детей, после обряда в дар духу закопали под еловым деревом оставшиеся у Кунаватнэ шесть рубашек и черные отрезки ткани. Настроение у всех было хорошее, словно, отойдя от священного кострища, они тут же встретят своих затерявшихся на фронте солдат.
Кунаватнэ была счастлива: она так старалась неаккуратно шить черные рубашки по желанию подземного бога! Была уверена, что ее муж, Щеман ики, точно вернется домой. Ощущала это всем нутром, всем сердцем.
– Верни, Ешак Хинь ики, моего любимого человека! У его матери, моей свекрови, сердце разрывается от горя, помоги ей вернуть Василия Айсоръёхан похие и моего Щемана!
Помыв после угощения котлы, в которых варили соламат из уток, солдатки вновь подвесили один над догорающим костром. Подлили воды, и каждая, что сегодня молилась Хинь ики, бросила монету темного цвета. Бог сам черный, живет в подземном царстве, и дар должен быть черным. Монеты тоже варили, как блюдо. Как вода вскипела, вылили вместе с ними туда же, куда зарыли рубашки, прикопав землей.
– Если мы вовремя помолимся и принесем дары Хинь ики, он нам поможет, – молчаливая в последнее время Кеваватими сегодня была словоохотлива. – И наши сыночки вернутся домой!
Кеваватими кланялась, кланялась, забывая о других женщинах, преклоняющихся перед Хинь ики, и вновь просила Сидящего у порога:
– Хранитель наш, это плата за здоровье наших детей, мужей. Мои глаза уже плохи, только своих сыночков я увижу сразу: узнаю по их шагам, по их голосу, лишь только они появятся на краю деревни!
– Ешак Хинь ики! Ты неизменно сидишь у порога наших домов, можешь в любое время забрать душу человека, а еще охраняешь наши дома от несчастий, от пожара, от болезней, от разных неприятностей. Так пусть беда не приходит к нам! Дай нашим мужчинам вернуться домой, – с благоговением молились с нею солдатки. Их слова сливались в единую мысль, даже если многие молились молча. – Ешак Хинь ики, наши мужья ушли на войну. Оберегай их от смерти, пусть вернутся домой к своим детям!
Еще не дошли женщины после молитвы до деревни, увидели на Кушеватской дороге Гудкова Артём ики, трое сыновей которого ушли на фронт. Он бежал и тряс бумагой. Женщины остановились, не зная, радоваться или ожидать какую-то страшную весть. От кушеватских русских солдат частенько приходили домой письма. Они умели писать, ханты не знали даже букв.
– С фронта пришло от Мишки письмо, от сыночка моего, – кричал запыхавшийся Артём ики. – Все наши ребята живы и здоровы, может, даже скоро вернутся домой!
Женщины бросились к нему, вскоре письмо солдата оказалось в их руках. Вертели его, целовали бумагу, ведь их сыновья, мужья живы и скоро вернутся домой. Бьются они с врагом, оказывается, под городом Сталинградом. Потом целовали по старшинству с поздравлениями друг друга. Благодарили счастливого Артём ики и его сына фронтовика за то, что написал письмо.
В ту счастливую ночь видели Кеваватими и Кунаватнэ странные сны. Кеваватими приснилось, что по дороге Нового поселка в Кушеват шел ее старший сын, она бежала ему навстречу – поцеловать, обнять родного – и никак не могла добежать. Утром она проснулась в смятении, вся в поту и уставшая. Не могла объяснить свой сон. «Сын явно вернется домой, только почему я до кровиночки, до птенчика-то не сумела добежать?» – ругала она себя.
Кунаватнэ снилось морошковое оранжевое болотце. По этому болотцу они неслись навстречу ветру с Василием Айсоръёхан похие и олененком-авкой. Морошки было так много, а трое беспечных сборщиков оранжевой ягоды все мчались куда-то. Вдруг оранжевое болотце стало ярко-красным, раздавленная под их ногами красная морошка липла к ногам, они же все бежали и бежали. Проснулась Кунаватнэ от неясного предчувствия беды. В этот момент зашла с улицы Кеваватими, присев у ног невестки, рассказала свой сон.
– Скоро, совсем скоро вернутся мои сыночки, о том мой сон! – пояснила Кеваватими. – Будем ждать их.
Невестка о своем сне промолчала, рассказала о нем лишь спустя двадцать лет своей дочери Айэви: «В тот день я поняла, нет больше нашего Василия Айсоръёхан похие, простился он со мной».
Прошло всего два-три дня с тех пор, как пришло письмо от Мишка ики, и его отца, Гудкова Артём ики, арестовали и увезли куда-то далеко в Омск. Нельзя, оказывается, секретные данные фронта рассказывать женщинам Халащкурта и Вулыкурта, решили хантыйские женщины. С того дня они уже молились лишь об одном: чтобы Артём ики отпустили домой. Некому теперь им хорошие весточки приносить. Разобрались с Артём ики лишь через полгода. Прибыл домой Гудков ики постаревшим, молчаливым. С того дня никому не приносил новостей с фронта.
Летом Артём ики, словно утоляя неимоверную жажду души, безостановочно косил сено для своих лошадей и коров. Жаркая сенокосная пора, видимо, успокоила его. За два месяца он ни разу не появился в Кушевате. Двадцать тонн сена накосил один для скотины ручной косой, половину отдал колхозу. Изнуряющая жара и вездесущие комары не донимали Артём ики, он не чувствовал их, боль в душе, там, где-то внутри него, была сильнее. Его кровавые мозоли на руках огрубели, раненное властями сердце постепенно успокоилось, мало-помалу все забылось. Только в конце августа он покинул обширный пустой участок покоса.