Лето было морошковое. В конце июля красная ягода уже стояла в зеленом платочке. Богатые морошковые болотца первыми находили пастухи. За сутки, пока пасут стадо, оленеводы изучают все тропинки, все болотца в горных равнинах, потом сообщают домашним о богатых полянах. Болотца манили сладкой ягодой и женщин, и детей.

Айсоръёхан похие встает утром, когда просыпаются мама и Кунаватнэ. Выскочит мальчишка из теплого полога в комариное пекло и окунет кругленькую мордашку в густой дым очага. Поднимет лицо, вдохнет воздух – и опять в самый центр густого дыма. И так несколько раз. Недовольные комары, обманутые Айсоръёхан похие, в поисках жертвы вновь гудят уже за пологом, ожидая ленивых малышей среднего дяди Айсоръёхан похие. Хитрые сони просыпаются, когда солнце уже палит и разгоняет комаров по кустам.

Кеваватими каждое утро ворчит на сына:

– И чего так рано встаешь? Спал бы да спал!

А сама рада: чай садятся пить вчетвером – с сыном, невесткой да свекровью. Как все взрослые, мальчик из-за стола поднимется – бегут они с Кунаватнэ на морошковую полянку, о которой вчера рассказал Щеман. Авка бежит за ними, ластится к мальчику, лакомства просит с утра. Олени тоже любят ягоду, они частенько приводят пастухов к оранжевым болотцам среди гор. Ланвошнэ не всегда успевает за ними, да и забот у старушки полно – чаще остается в чуме.

Авка пасется рядышком с мальчиком. Он в туесок бросает морошинку за морошинкой, третью в рот, четвертую – олененку. У Кунаватнэ быстрее наполняется ягодой йинал[64]. Она бы очень хотела побежать на пастбище к мужу, но боится свекрови. Сердце постепенно оттаяло после гибели ее малышки, горе ушло в повседневные домашние заботы. Собирают они морошку вдвоем с Василием Айсоръёхан похие – и так весь морошковый период.

Кунаватнэ сделала заготовки на всю зиму. В новые берестяные туески, что шила вечерами, закладывала слегка поспевшую ягоду: часть залила оленьим, вторую – рыбьим жиром. С помощью Айсоръёхан похие выкопала небольшую ямку до вечной мерзлоты. Поставила рядком несколько туесков, сверху укрыла травой и землей. В конце месяца туески с оранжевой, янтарной морошкой заливала холодной водой, ставила в холодную яму в чумике для дров: эти ягоды они съедят до осени. К столу подавала только собранную свежую ягоду. К приходу Щемана с пастбища заливала морошку горячим оленьим жиром: он очень любил это сытное блюдо.

Смеются, бегают по оранжевому полю мальчик и олененок: радуются солнцу, щедрому лету. Кунаватнэ редко когда разогнется: ей не до смеха без Щемана. Грустит, но грусть светлая.

Неизвестно, сколько в тот день мальчик резвился с авкой. А тут вдруг встал как вкопанный и стоит, не двинется.

«Споткнулся, что ли, о камень? – подумала Кунаватнэ. – Ягода вся высыпалась с берестяной набирушки…»

Жена Щемана посмотрела в сторону шумных ягодников: морошка тонкой спелой струйкой стекала на землю, олененок прижался к Айсоръёхан похие. Кунаватнэ выпрямилась: «Что случилось с ними?»

Прямо за ближайшим валуном, уткнувшись носом в оранжевое месиво, лакомился огромный медведь. Если хорошо прислушаться, можно было услышать аппетитное чавканье, совсем как у человека. Время от времени он громко фыркал. Хозяин болотца то ли игнорировал людей, повернувшись к ним спиной и продолжая свой завтрак, то ли ягода была такой сладкой, что некогда было поднять голову.

Кунаватнэ медленно-медленно шагнула к малышам. Мальчик, опомнившись, попятился назад. Олененок инстинктивно двинулся за ним. Кунаватнэ остановилась, успокаивая сердце, боясь шуршать ломкими ветками багульника под ногой, ожидая, когда малыши пройдут пару метров до нее. Одним краем глаза она смотрела в сторону зверя, вторым определяла, насколько далеко отошли от стойбища. Два чума стоят, казалось бы, рядом, вот они – развернись и беги домой. Только Кунаватнэ хорошо знала: так просто от хозяина не убежишь. Побеспокоишь его – точно уже не спастись.

Мальчик и олененок поравнялись с Кунаватнэ. Она молча пригнула голову Айсоръёхан похие, медленно взяла на руки маленького дрожавшего авку. Мальчика трясло как в лихорадке, но держался он стойко: не поворачиваясь к зверю спиной, все вместе медленно, стараясь не шуметь, попятились к стойбищу.

«Главное – не смотреть на медведя в упор, – вспоминала Кунаватнэ. – Не привлекать внимание зверя. Он обязательно почует чужой взгляд!»

Девушка следила за хищником краем глаза. Также смотрела, куда можно ступить: не ломать ветки кустарников, не наступать на прошлогоднюю сухую траву. Страх за малышей делал ее спокойной, рассудительной, вдумчивой. Когда отошли на безопасное расстояние, Кунаватнэ шепнула Василию Айсоръёхан похие:

– Повернись лицом к стойбищу и аккуратно, быстро двигайся к чуму! Только тихо, очень тихо. Не бойся, он тебя не видит.

Кунаватнэ продолжала следить за почти незаметным в кустах косолапым. Только определив, что мальчик на безопасном расстоянии, до стойбища осталось чуть-чуть, развернулась и пошла за ним, не замечая тяжести уже подросшего, хорошо откормленного олененка. Вошла в чум. Медведь остался на месте, словно не заметил шумных сборщиков ягод на своей территории.

Когда Кеваватими услышала о хозяине морошковой поляны, переполошилась от ужаса, но, подумав о поведении косолапого, сказала свекрови:

– Наш малыш невинный, нет грехов за ним, потому хозяин решил его отпустить. Они же так звонко кричат и играются! Неужели младший братик их не услышал бы?

– А невестка твоя, хоть и молодая, но рассудительная. За ней тоже нет грехов, – подытожила Ланвошнэ. – Зачем хозяину болот трогать нашу семью? Сын Великого Турама проверял твою невестку на крепость, видимо, благословил ее, раз отпустил с малышами.

Кеваватими не ответила. Главное – ее сын в безопасности. Больше медведь не тревожил оленеводов. За морошкой теперь ходили группами – брали с собой двоюродных братьев и сестер.