Пастухи прибыли ближе к полуночи. В нарте Унтон ики лежал маленький новорожденный теленочек. Мать-важенка, отелившись, больше не подошла к малышке. Обессиленная за долгое время пути и от родов, она сама чуть не погибла. Видимо, отлежавшись где-то на травке, только на следующий день после отела она присоединилась к стаду.

Теленка взял себе Василий Айсоръёхан похие, внук Ланвошнэ. Он весь день ухаживал, поил ухой из соски, носил теленочка с тонкими ножками на руках, как игрушку.

Потом смышленый мальчишка вместе с бабушкой и Кунаватнэ искал брошенных оленят на пастбище.

Кунаватнэ старалась забыть все, что произошло в пути. Вычеркивала из памяти бурные реки, снежные горы и свою малышку. Иногда просто спотыкалась на бегу: ужас произошедшего продолжал крепко сжимать ее сердце, слезы застилали глаза.

Внимательно наблюдавшая за невесткой Ланвошнэ сразу замечала перемену в невестке, звала к себе – помочь с олененком. Кунаватнэ, тряхнув головой, бежала к теплу, вниманию. Вскоре под чутким присмотром Ланвошнэ девушка потихоньку начала приходить в себя, исчезали из памяти страшные дни, меньше кричала во сне.

Ланвошнэ ежедневно обходила родильное поле олених, отыскивая в тундре брошенных пешек[63]. Кунаватнэ, быстро прибрав в чуме, заготовив дров и воды, спешила за Ланвошнэ и Айсоръёхан похие. Она не могла спокойно сидеть на месте, да и просто рядом со свекровью ей было тяжело. Ей нужен был воздух, свежий ветер и движение. Ей хотелось бежать, бежать! Куда? Этого она не знала, потому носилась по пастбищу. Кеваватими не могла при своей свекрови остановить невестку, по этой причине оставалась при хозяйстве одна, но успевала бросить вслед:

– У нее траур, а она по тундре носится, как ребенок!

Молчала Кеваватими еще и потому, что работы особой для Кунаватнэ пока не было.

– Пусть бегает за оленями, – махнула она рукой.

И Кунаватнэ буквально летала по пастбищу вслед за мальчиком в поисках брошенных телят. Ветер гладил ее лицо, отмеченное невыносимым горем, трепал выбившиеся из-под платка волосы, а когда она разворачивалась и бежала в другую сторону, подталкивал ее в спину:

– Беги, беги вперед! Такая молоденькая – все пройдет, все забудется! Впереди твоя жизнь, она у тебя длинная! Печаль тебя еще не раз захлестнет, а сейчас обогревает солнце, и я, ветер, разгоню по тундре, среди гор твое горе. Беги!

Кунаватнэ постепенно оттаивала, обдуваемая летним ветерком, согретая теплыми лучами солнца и рукой Ланвошнэ, что время от времени легонько проводила по ее волосам.

В эти солнечные дни они обязательно встречались с Щеманом на пастбище: он ежедневно окарауливал стадо. Горные оленьи пастбища, где на их глазах появлялась зелень и расцветали цветы, подарили им незабываемое время наедине друг с другом. Наконец-то Кунаватнэ ощутила себя кому-то нужной – мужу, старшей свекрови и, конечно, быстроногому веселому Василию Айсоръёхан похие. А еще маленьким оленятам, смешно требующим бутылку с соской.

Щеман чаще окарауливал стадо со стороны стойбища. Он ждал свою любимую, свою боль, словно и не ночевал в чуме. Среди людей Щеман был скован, не мог ее успокоить, сказать ей самые важные слова. Здесь же, среди оленей, они ощутили главное: Великая богиня Калтащь создала их друг для друга. Кунаватнэ вновь смеялась, чего не позволяла себе при свекрови; совсем как в недалеком детстве мчалась наперегонки с ветром, разыскивая брошенных оленят. Щеман, забыв об оленях, бежал за женой, как и его младший брат Айсоръёхан похие. Издали ласковым взглядом их сопровождала Ланвошнэ. Если они с Айсоръёхан похие находили оставленного олененка, тут же поднимали его на руки и уносили к стойбищу. Старушка намеренно не звала с собой Кунаватнэ:

– Пусть отойдут от горя, порезвятся, порадуются. Молодость возьмет свое – страшное забудется, радость останется. Да и Кунаватнэ немного отдохнет от свекрови.

Василия Айсоръёхан похие волновал только один вопрос:

– Почему олененок остался один, без мамы? – спрашивал бабушку.

– Мама его не виновата. Переход нынче был очень трудным, – делилась Ланвошнэ с внуком. – Ей бы самой выжить, вот и оставляет дитя в надежде, что мы его найдем. Молока, видимо, не было у нее. Как-нибудь поднимем на ножки, – поглаживала она полуживую малышку.

– Кто знает, у которого олененка на роду счастье написано – целое стадо после себя оставить? Бывает, одной важенки достаточно, чтобы ее дети умножали олений род, – рассуждала она. – Поэтому, если найдем счастливую пешку, олени у нас никогда не переведутся!

– Может, эта малышка? Сейчас я ее покормлю! – бежал Айсоръёхан похие в чум к матери.

В эту весну почти у всех детей, в том числе и во второй половине чума, где жил средний дядя Унтон ики, было по олененку. Вырастив к осени двух малышей, Айсоръёхан похие еще долго потом ухаживал за собственными питомцами – авками. У мальчика уже в юные годы было небольшое личное стадо из спасенных авок. Как и олени, мальчик был рад непрерывному кочевью, инстинктивно чувствовал верное направление движения оленей.

Айсоръёхан похие чаще играл с оленятами, чем с шумными двоюродными братьями и сестрами. Тетки называли его нелюдимым – бывало, даже не разговаривали с ним. Он же словно не замечал никого – признавал только Кунаватнэ. Они могли целый день говорить об оленях и рыбке, что плавает в речке, о многом. Только у нее теперь появилось немало работы, Кеваватими редко когда отпускала ее на пастбище. Да и оленей перегнали в другое место, далеко от чума.

Василий Айсоръёхан похие, набегавшись за оленятами, вечером укладывался спать, а рядом пристраивалась авка, лизала мальчишку в щечку, требуя ласки. Малыш обнимал друга, и два товарища тут же спокойно засыпали под тихое ворчание матери. Кеваватими не сердилась на сына, делала это больше для порядка, а сама и рада, что олени любят Айсоръёхан похие. Бабушка Ланвошнэ тоже была довольна. Авки ходили за мальчиком по пятам, выпрашивая что-нибудь вкусненькое. Бабушка приучала внука носить с собой хлебушек, свой, припасенный в кармашке, хлебушек частенько ему подсовывала, сам он краюшку не съест – прежде оленят угостит.