Молодая женщина частенько плакала, оставаясь одна. Никто не видел ее бесконечных слез. Да и кому обращать внимание на вечную работницу, что не может уберечь своих детей?

«Может, чьи-то глаза смотрят на меня не так, беды пророчат? Надо мне быть чуть хитрее, – решила Кунаватнэ. – О том, что я задумала, не должна знать даже свекровь. Ланвошнэ была бы рядом, защищала, но она оберегает оленей».

Где-то в глубине души Кунаватнэ была счастлива. Она чувствовала любовь Щемана. Но вот как сохранить детей?

Прежде чем лечь к мужу, надо было подумать. И она придумала: «Для нас с мужем я сошью новую спальную ягушку с узором посоха Всемогущего Турама. Может, поможет мне Золотой?» Как решила, так и сделала Кунаватнэ.

«Всем шью ягушки с орнаментом, а меня никто не оберегает – ни один бог. И ночную ягушку обновлю, и сах-шубу новую смастерю. У свекрови сколько их, оленьих неблюев? Чего их жалеть? Мне же для дела нужно! Она наследников хочет, а мне бы дитя! Еще раз ребенок уйдет из жизни – должно быть, отправят назад к родителям с позором. Плохо жить среди людей без малыша, все равно что одна-одинешенька, никому не нужная. Муж всегда в стаде, свекровь только ругает, а с крохой и поговорить можно, и обнять его», – улыбнулась Кунаватнэ. Вспомнила свою месячную малышку, навернулись слезы. Быстро утерла их: перед глазами стояла берестяная колыбель с улыбающимся малышом.

«Сколько раз мама говорила: мастери узор богов – оберег там. Он убережет от всех несчастий: глаз человека падает на узор оберегающего тебя бога, а он отводит ту беду, что тебе прочат. А для тепла и работы без орнамента ягушка сойдет».

Кунаватнэ живо вскочила с места и уже совершенно спокойно, но все же с опаской пошла к свекрови.

– Мама моего мужа! Видела я ненужные лапки олененка в нарте. Можно возьму их? – извиняющимся тоном, почти шепотом спросила Кунаватнэ.

Когда вещи лежали никому не нужные, Кеваватими забывала о них, только они становились нужны кому-то, в ней моментально просыпалась жадность.

– Зачем тебе такие хорошие лапки? Кому хочешь орнамент шить?

– Ягушку для Пухраннэ хочу украсить орнаментом. Неблюй чуть маловат со стороны спинки – не хватит по росту, короткая будет. Узор удлинит ее.

– Э-э-э! – произнесла что-то неопределенное свекровь. – Забери их с нарты. Сама знаешь, где лежат. Нет у меня времени копаться в ёранхирах[65]! Они в большом мешке. Думала, не нужны будут, – сама себя выдала Кеваватими.

Кунаватнэ не стала медлить, быстро пошла к нартам. Уж она-то точно знает, как сэкономить оленьи лапки для орнамента.

Спальную ягушку решила шить прежде всего. Забрала все лапки: Кеваватими вряд ли вспомнит, сколько ненужного добра она приберегла. Таких лапок у нее всегда достаточно! Их надо для пользы применить.

Будут у Кеваватими внуки – будут и олени, как не раз говорила теперь свекровь.

Кунаватнэ разобрала темные и серые лапки оленят. И белые нашла! Всю неделю – между домашними заботами и шитьем заказов для свекрови – она незаметно смягчала, выделывала лапки. Пока идет за ягодой, руки лапки мнут, бежит за дровами – опять неутомимо работают руки над маленькой шкуркой. Обработала мездру печеночной смесью, чтобы были мягонькие, чтобы орнамент было легче вырезать и шить. Пока мяла, все думала, как будет выглядеть их с мужем спальная ягушка. Она не загадывала, кто родится: главное, чтобы ребеночек жил, был крепеньким.

Разложила серые и черные лапки и взяла рукодельный нож.

– Белые лапки мне и не нужны. Свекровь быстро заметит! Скажет, на бесполезное дело использую дорогие вещи. А серые лапки мне очень даже нравятся! Между орнаментов с черными лапками пропущу желтое сукно – будет красиво, – мечтала девушка.

«Узор веточки священной белой березки обязательно пошлет нам здоровенького малыша, – радовалась своей выдумке Кунаватнэ. – Турам обязательно заметит орнамент своего посоха на нашей спальной ягушке и все поймет, – с надеждой взглянула она в дымоход чума, словно заметила пристальный взгляд Всемогущего. – Мама не раз говорила: если человеческий род гибнет, на месте их жилья вырастают священные березки. Это и есть продолжение рода: где выросла березка, там обязательно рождаются дети». И ножичек заплясал по тоненькой шкурке, искусно вырезая счастье…

– Березки милые, что красуетесь в Вулыкурте, у святилища, в белых нарядных ягушках! Пусть веточки вашей души пошлют мне здоровых деточек! Возле священного лабаза выросла моя березовая семья, а у меня до сих пор нет детей: забирает их Хинь ики. Я видела: прижилась наша с Щеман ики березка у священного лабаза, которую мой тесть в день свадьбы освятил на долгую совместную жизнь. Ешак Турам благословил деревце, предназначенное мне как женщине, – на бугорке выросло целое семейство маленьких березок. Но у моей березки-мамы кто-то обломил верхушку. Видимо, когда она была крохотной, взяли ветку для другого обряда, и потому белоствольная выросла ветвистой у земли, а рядом из гнездышка несколько молодых березок – ровных, прямых, красивых. У ног мамы-березки два рыженьких деревца – самые младшие. Они еще не нарядились в белые священные одежды. Мне нельзя подходить и близко к лабазу, потому я любуюсь березовой семьей издали, – тихонечко шептала Кунаватнэ. – Я тоже хочу большую семью, – молилась девушка Тураму, квадратик за квадратиком с великой любовью и отчаянной надеждой вырезала кончиком рукодельного ножичка, смастеренного мужем, прекрасный узор березовой веточки.

Кунаватнэ давно надоело шить ягушки и кисы для чужих людей. От постоянных заказов свекрови ныла спина, уставали пальцы. А сегодня, когда начала мастерить оберег для себя с мужем, она вновь почувствовала себя как в родительском доме: готова была без сна творить, воспряла ее душа, иголка сама плясала в руках. Появлялась Кеваватими – девушка быстро прятала свое рукоделие, бралась за опостылевшие заказы. Она даже иголку и оленьи жилы для шитья приготовила разные. Иголка с жилами для оберега находились в ее рукодельном тучане, никогда своей иглой не бралась шить чужие вещи. Кунаватнэ берегла свою иголочку! Она доставала иглу из тучана, как самый главный оберег, а для заказов других иголок всегда хватало!

Жилы тоже плела сама. Если свекровь видела ее за таким занятием, тут же начинала ворчать:

– Чего занимаешься не своим делом? Не Лонверты ими[66]! Я тут всегда под рукой. Нет? Так пусть старшая свекровь слюнявит жилы: она от рукоделия свободна!

Вскоре спальная ягушка была готова, украшена орнаментом посоха Великого Турама. Теплая получилась – муж с удовольствием укрывался ею.

В середине августа Кунаватнэ почувствовала недомогание. Частенько по утрам не могла принимать пищу: подташнивало.

Беременна! Это ощущение сначала испугало ее. Лучше быть на услужении у Кеваватими, чем слабой роженицей, у которой умирают дети. Нет ничего хуже этого чувства. Другую невестку давно бы вернули назад, в дом отца, потребовав обратно оленей, а ее держат в работницах.

С утра, как обычно, молчаливо уходила за ягодой: поспела голубика. Теперь морошку и голубику собирала в один туесок. Только внимательно следила за собой: не кинуть бы ненароком одноглазую, двуглазую или трехглазую морошку. Она беременна, а старики говорят, если женщина соберет в туесок одноглазую морошку, то и ребенок родится одноглазым. Бросала в посудину крупные, отборные ягоды – пяти, семизернистые морошинки. Пора бы оставить ягодные болотца, но так хочется воли, теплого ветра, отдохнуть немножко от свекрови! И по утрам она вновь шла с туеском за ягодой. Торопилась к легкому ветерку, к солнцу, хотела где-нибудь вдалеке увидеть стадо, где так же скучает ее любимый, ее Щеман. Не хотела Кунаватнэ никому говорить о беременности, шепнула лишь мужу, только попросила никому не передавать ее слова. Сама с удовольствием помогала свекрови: вовремя принесет воды, котел всегда готов к столу, в чуме порядок. Вот только дрова приносил Щеман: незаметно от матери заготавливал их недалеко от стойбища. Кунаватнэ противилась этому: узнает свекровь, и последствия для Кунаватнэ будут неприятными. Мужу была благодарна, да и Василий Айсоръёхан похие помогал. Вместе приносили дрова до чума.

Кеваватими узнала о беременности невестки, когда нельзя было уже скрыть, в конце ноября. К тому времени прикаслали назад на зимнее стойбище.