За каждой оленухой Ланвошнэ присматривала сама, лично выдавала и лишайник. Надо было еще сберечь, выходить в пути не вовремя родившихся первых оленят. В морозные дни все семьи братьев вместе с детьми обходили стадо, подбирая брошенных малышей.

В месяце крепкого наста оленям сложно добыть ягель, потому Ланвошнэ решила беречь силы животных в дороге. Переходы были короткими. Хотелось порадовать и Кеваватими – по пути завернули в ее родовую деревню.

На несколько дней остановились у ее родственников. Вволю погостили у двух ее сестер, которые вышли замуж за местных охотников. Стариков к тому времени уже не было в живых, один день посвятили поминкам ее родни. Была ясная хорошая погода. В честь людей, воспитавших Кеваватими, принесли в жертву оленя. По обычаю на кладбище сварили котел свежего мяса и котел осетрины. Мужчины настрогали большую нельму, женщины подали свежее парное мясо. Родные Кеваватими принесли разной снеди, готовили столы, хлопотали у костра. Прибывшие гости сидели у могилок сватов, поминая их добрым словом.

Пообщавшись, поговорив с родственниками, узнали много пугающих новостей. Новая власть отнимала у народа все, что у них было. Вслед за красными пришли белые – забрали меховые вещи. Потом вновь пришли красные – забрали все продукты. Жаловаться не на кого: в центральном селе Мужи прежнего начальства нет: кого убили, кого расстреляли, а кто и сам сбежал. Власть меняется каждый день, потому люди радуются, что хотя бы живы.

После поминок заторопились в стадо, подальше от неразберихи. Еще не добрались до озера Варчато, чтобы отдохнуть в лесной тиши, как начался проливной дождь, хотя стояли последние зимние мартовские дни. Ланвошнэ успокаивало одно: все братья Вулыкуртан ики были в кочевье вместе с ней, а это – опора и защита. И все же у нее заныло сердце. Она вспомнила давнюю весну, когда после такого дождя холодный жгучий ветер заморозил снежные покровы. В ту далекую страшную весну их семья потеряла половину оленей. Полвека назад, а казалось, что вчера…

Не зря ее вещее сердце предчувствовало беду: после дождя резко похолодало. Все кругом покрылось ледяной коркой. Деревья заковало в изморозь. Ветер обрывал их нежные веточки. Олени ломали копыта в поисках корма, слабели от голода. Когда Ланвошнэ смотрела на выращенных собственными руками оленей, с трудом добывавших ягель из-подо льда, на ее глаза набегали жгучие слезы. Они медленно стекали по морщинистому лицу под завязки старенькой ягушки, пока она вытряхивала один за другим мешки с заготовленным порвоем[61]. Олени для нее – родные дети. Она их пестовала, выхаживала, любила, а тут такая беда. Мешки со мхом закончились быстро…

Однажды за вечерним чаем Ланвошнэ проговорила чуть слышно, но голос все же выдал ее волнение:

– Мы тут пьем, едим, не голодаем! У меня хлеб поперек горла встает! Неужели погубим оленей? Надо помочь разбить ледяной покров на пастбище. Мы будем его разбивать лопатами, а дети пусть собирают порвой.

К вечеру все падали от усталости: разбить лед для большого стада оленей оказалось делом невыполнимым. На следующий день вся семья разбрелась по болотам в поисках елового мха. Люди рода Соръёхан ёх освободили от изумрудного мха каждое дерево, вырвали все застывшие травинки, выглядывавшие из-под снега, но сколько дней продержится непогода, не знал никто. Совсем ослабевших оленей забивали: в пути они в любом случае погибнут. От грубого корма – порвоя – у животных пухло горло. Хозяева оленей вновь брались за деревянные лопаты и острые топоры: разгребали, разбивали заледеневший снежный покров, чтобы их дети-олени могли добыть ягель. В конце концов тяжкий труд всей семьи Ланвошнэ принес плоды: за две недели большого падежа животных не случилось.

Ко дню Вороны началась оттепель: горячее солнце быстро растопило верхнюю наледь. Стремительно размягчала ее и оживающая снизу земля. Снег моментально осел, олени оживились, радуясь мху, траве. Появились дышащие теплом проталины. Животные находили оттаивавшую часть земли, мирно ложились, греясь на солнце перед дальней дорогой. Была возможность спокойно полакомиться и прошлогодней брусникой, что с поздней осени осталась под снегом.

Оленеводы тоже заторопились в путь, как и быстротечная весна. Впереди их ждали новые испытания. Горные речки стремительно взбухли от талой воды, разливаясь и пугая своей скоростью.

Ланвошнэ старалась отправлять внука Щемана первым. «Пусть учится, – думала она, – ему достанется стадо. Это его богатство, его жизнь. Другой не будет». А вот Кунаватнэ, в отличие от Ланвошнэ, так и не поняла кочевой жизни, лишь волновалась за мужа.

В тот день, преодолевая горную речку, под снегом которой уже бежала разлившаяся бурная вода, именно нарта Щемана первой попала в снежную зыбь. Олени по брюхо оказались под снегом. Невидимая река быстро затянула упряжку течением. Теперь из-под талого снежного покрова были видны только головы животных. Олени дико озирались по сторонам, стараясь выбраться, и уходили еще глубже в рыхлый снег. Нарта пока еще была на плаву, но вслед за животными медленно погружалась в снежную массу. Щеман, вскочив ногами на нарту, старался направить оленей к берегу. Вода оголтело кружила под рыхлым снегом и была настолько стремительной, что упряжку из трех сильных быков занесло в глубокий водоворот. Стоя на нарте, Щеман изо всех сил стремился вытянуть оленей из страшного плена, но ничего не получалось: они уже поддались течению. Со стороны берега, откуда он выехал, выла от ужаса его мама Кеваватими. Безумными глазами сверху – с горы, где стоял аргиш, – смотрела на мужа Кунаватнэ. С другой стороны реки вдоль берега бежал отец Щемана с хореем[62], как-то спокойно и все же приказным тоном кричал сыну:

– Сынок, прыгай с нарты! Прыгай! Постарайся выпрыгнуть как можно ближе к берегу! Бросай оленей! Их уже не спасти! Прыгай в мою сторону!

Ланвошнэ онемела от ужаса, глядя в какое месиво снега и воды попал ее внук, и, подняв голову к небесам, взмолилась:

– Ешак Турам! Сорни Турам! Протяни моему внуку свою руку! Спаси его! За что нас наказываешь? Мы лишь пасем оленей! – И побежала, как молодая, к рыхлой реке, словно именно она могла спасти внука.

Услышал ли Великий, Всемогущий Турам вопли людей среди горных непроходимых оленьих троп, кто знает? Щеман, сообразив, что сейчас окажется в быстрой речке под снежным покровом, успел выпрыгнуть из нарт почти возле берега до того момента, как олени исчезли под рыхлым снегом. Как можно быстрее полз по рыхлому снегу до отца, не чувствуя ледяной воды. Намокшие кисы тянули назад, он не поддавался их тяжести. «Ползти, ползти! Быстро, быстро! Главное, дотянуться до длинного хорея отца», – молниеносно мелькало в мыслях Щемана.

Унтон ики, выгнувшись навстречу, стоял по пояс в снежной стремительной реке. Сзади его захлестнули в пояс старики-дядья крепким арканом, словно оленя: не уплыл бы вслед за сыном и упряжкой! Вода вырывала с ног кисы у молодого оленевода, словно хотела оставить их себе. Щеман снял бы обувь, да некогда: утянет река и его самого. Где-то в подсознании промелькнула мысль: «Зачем так крепко завязал подвязки? Без них река сама бы выхватила обувь».

Перед глазами предстала жена, как стремительно Кунаватнэ строгала утлап, чтобы успеть к дочке, – быстро, быстро – гора стружки увеличивалась моментально. Оленевод начал загребать на себя рыхлый снег так стремительно, что еще немного – и ухватится за хорей. Взгляд был прикован к путеводителю оленей, но даже расстояние локтя до него – это еще не победа. Надо сравняться с хореем: если раньше поднимет руку, река унесет. И Щеман успел ухватиться за него, а дальше дело за сильными руками отца и дядей.

Через несколько дней решили кочевать дальше, когда вода чуть спала и олени отдохнули.

– Не следует стоять: скоро массовый отел начнется, – сказали старики.

Стоял ясный день, солнце слепило глаза. Ланвошнэ встрепенулась от их решения.

– Рано еще двигаться, – сказала она за утренним чаем. – Воды много, солнце топит снег в горах, реки еще разбухшие стоят. На нашем пути быстрая речка, она впадает в большое ущелье. Надо подождать день-два. Олени-то через реку перейдут, а вот аргиш вряд ли справится. Женщины с малыми детьми – опасно! Мы сейчас благополучно перешли, Великий Турам нам помог! Куда нам торопиться? Все на месте.

– Стадо волнуется, норовит двинуться дальше. Не удержим на месте – разбегутся олени, потом ищи… – оправдывался Мостыху.

– Тогда вы двигайтесь, а мы потихоньку последуем за вами.

Теперь стадо гнал сам Унтон ики с дядьями. Впереди еще одна горная река. Аргиш с людьми и утварью должен был переправиться чуть позже и остановиться на равнине. По узкой ветвистой горной тропе олени с людьми торопились вниз, к широкому раздолью. С гор стремительно бежали ручьи. Сверху неимоверно жарко палило солнце, раскидывая свои длинные пальцы-лучи на каждый бугорок камня Уральских гор по всему пути кочевников. Бурный ручей уже пробил себе дорогу под талым снеговым покровом, кое-где еще прячась под белой шубой горной речки. Казалось, воды немного, аргиш успеет преодолеть еще одну опасную переправу. На той стороне уже видна равнина – там будет большая остановка на несколько дней.

Ланвошнэ направила упряжку в сторону бурлящей воды, река ширилась с каждой минутой. Еще не все спустились с горы. Женские нарты с детьми задерживались, шли медленно. Оттаявшие камни были скользкими.

Кунаватнэ аккуратно вела оленей сама, чтобы они не рванули по узкой тропе вниз. Дочка спокойно спала в колыбельке. Кунаватнэ никогда не пошла бы в эти крутые, одновременно солнечные и холодные горы по доброй воле. Для нее важнее всего на свете малышка, которая время от времени щурилась от солнца во сне. Все существо Кунаватнэ противилось кочевью: она с детства привыкла к оседлой жизни и не понимала вечного движения Ланвошнэ.

Сидевшие в нартах дети дядей Щемана спокойно наблюдали за движением аргиша: кто-то дремал, кто-то жевал баранку – видимо, проголодался, а самые любопытные смотрели на длинную вереницу оленьих нарт с домашним скарбом, спускавшихся по уклону горы. Именно они – пытливые – потом, в будущем, и становились талантливыми пастухами.

Надо было торопиться: сход снега может в любой момент снести аргиш с узкой тропы вниз.

Спустились с горы благополучно. Кунаватнэ внизу чуть расслабилась: прошли опасный путь! Но увидев еще одну бурлящую речку перед собой, сжалась в комок: нет рядом Щемана, ни одного пастуха – те сейчас гонят стадо на пастбище. Одни женщины и дети. Что же решит Ланвошнэ?

Река не очень широкая. Хотя на первый взгляд она и бурлила, как кипящая в чайнике вода, но была достаточно спокойной. Снежного месива на ней уже не было: река унесла снег с собой на равнину.

Ланвошнэ первой переправилась по реке, за ней перешли с детьми жены братьев Вулыкуртан ики. Кеваватими кивнула невестке, ее очередь. Кунаватнэ, как и другие женщины, встала на полозья нарт, вода была на уровне колен. Взглянула на дочку, что спокойно спала в нарте, тронулась. На середине реки олени плыли уже с надрывом, нарта погрузилась глубже в воду, выше колен девушки. Кунаватнэ оглянулась назад, и сердце ее застыло… Нарта наполовину была в воде, колыбелька с дочерью медленно выплывала из детского ложа. Будто сам Хинь ики в черных одеяниях держал ее на ладони и забирал к себе. Бог смерти любовался круглолицей малышкой и аккуратно, без всякого всплеска на воде, чуть покачивая, уносил колыбельку за собой в бурлящую реку.

– Бог смерти-и-и! Верни-и-и мне дочку! – из последних душевных сил, разрывая легкие, закричала Кунаватнэ и бросилась за ребенком в воду.

От ее прыжка вода еще больше взбурлила. Раздосадованный Хинь ики бросил люльку с ребенком назад матери, только перевернутую верх дном. Кунаватнэ изо всех сил плыла против течения реки, не теряя из виду колыбельку. Она не чувствовала ледяной воды, не слышала смеха бога смерти, перед глазами была только доченька. Быстро перевернула люльку, и ее ужасающий вой долетел до самых гор.

– Хинь ики-и-и-и!.. Зачем ты забрал из моего гнезда птенчика? Чем я провинила-а-ась?

С обоих берегов реки женщины бросали арканы на Кунаватнэ и колыбельку, чтобы вытащить их из воды, но Хинь ики не давал им возможности зацепить их. Лишь точный бросок Ланвошнэ обвился вокруг матери с колыбелькой, когда их уже унесло бурной рекой за поворот. Старая женщина медленно потянула Кунаватнэ с погибшей дочерью на берег.