Спокойный, рассудительный Щеман ики старался хоть немного оградить Кунаватнэ от матери. Вот и сегодня, как только пришел с пастбища, не отпускал жену из их половины чума. Долго пили чай. Щеман придвинул к себе маленькую чашечку, которую выбрала себе Кунаватнэ.

С другой половины проворчала мать:

– Что за жена! Не можешь мужу нормальную чайную пару подать? Замерз сыночек мой на пастбище!

Щеман молчал. Кунаватнэ съежилась от страха и старалась смотреть только на мужа. Он растягивал удовольствие от каждого глотка, долго тянул из блюдца остывающий напиток. Выпив чай, подвинул пустую чашку к жене, чтобы подлила еще – и так до десяти раз. После, как только дрожащая от грозных взглядов девушка убрала со стола, Щеман бросил взгляд на свою меховую обувь. Как бы Кеваватими ни желала загрузить девчонку неподъемной работой, не могла сделать этого при сыне: на своей половине чума семья живет самостоятельно. По обычаям ей, имеющей женатого сына, нельзя вмешиваться в дела его семьи.

Жена Щемана молча взяла кисы, вывернула их мездрой наружу. Обнаружив влажное место, добросовестно мяла руками, подсушивая обувь, а затем повесила на жерди – подальше от печки. Следом вывернула мехом наружу и теплые чижи. Пока Кунаватнэ сидела недалеко от мужа, выполняя свои женские обязанности, она успокоилась, на какое-то время забыв о свекрови. Их разделяло расстояние в два локтя, но тепло, идущее со стороны мужа, грело ее душу – этого было достаточно, чтобы немного расслабиться. В глазах молодой женщины отражался свет очага, на лице появилась чуть заметная улыбка.

Как только свекровь увидела, что обувь готова, окликнула ее:

– Засиделась чего? Иди дров наруби – завтра очаг нечем будет разбудить!

Дров было достаточно и в чуме, и на улице, но разве Кеваватими могла оставить девушку без домашних забот?

Щеман, тут же отложив березовый кыш, смастерил чашу для ухи, встал, накинул легкую малицу и вышел вслед за женой.

– Похие, а ты куда? У нее женские заботы!

– Анки! У меня тоже забот хватает, если жене моей некогда заняться домашними делами, пока я дома. Пойду нарты подготовлю на завтра.

Ушел утром Щеман ики на пастбище, а хрупкую сноху свекровь сразу загрузила работой.

К вечеру Кунаватнэ просто падала на подушку, засыпая без снов. Ей не снились ни сестры, ни отец с матерью; даже деревня, казалось, стерлась из памяти. Девушка видела, как Щеман старался защитить ее от матери и бесконечного шитья, была благодарна ему за небольшой отдых. За доброту и полюбила Кунаватнэ своего мужа. Уходил Щеман на пастбище – Кеваватими уже подкидывала ей то шкуры, то оленьи лапы на выделку. Однажды, продав местным модницам за хорошую цену красивую орнаментированную ягушку из черного неблюя, сшитую невесткой, Кеваватими быстро смекнула: выгодно. Теперь свекровь заставляла Кунаватнэ шить беспрестанно. Шкуры выделывала сама, но, сообразив, что девушка шьет настолько быстро, что она не успевает мять шкуры, отдавала их на выделку соседкам. Благо было чем расплатиться!

Вскоре в семье случились сразу два несчастья. В горах во время кочевья ушел из жизни уже совсем состарившийся муж Ланвошнэ – Вулыкуртан ики. Семья во главе с Унтон ики в трауре вернулась в деревню в месяце укоротившихся дней, когда застыла Обь. В Вулыгорте узнали еще одну плохую новость: летом в Эрапте умерла от родов жена Мостыху. Была она в возрасте – видимо, организм не справился с деторождением. Две семьи остались обездоленными. Зима, лето, зима, лето, зима… Пять хантыйских траурных лет Ланвошнэ кочевала на втором плане, в семье сына Унтон ики. Эти почти три года стадо оленей пока что негласно принадлежало ей, но после траура все должно было перейти от Вулыкуртан ики к его младшему брату – Мостыху. И останется ее сын Унтон ики с несколькими оленями… «Так просто отдать своих оленей какой-то посторонней женщине, если Мостыху еще раз женится?» – для Ланвошнэ такая мысль была невыносимой! К тому же Мостыху был совершенно равнодушен к оленям. Тогда она и вспомнила о древней традиции – выйти замуж за вдовца, младшего брата мужа. Если она выйдет замуж за Мостыху, останется хозяйкой всех оленей, а стадо когда-нибудь перейдет в наследство ее сыну или внуку Щеману.

Ланвошнэ не могла упустить оленей, которым отдала всю свою жизнь. И главное – никаких пересудов, все по обычаям. Мостыху еще молод, она уже стара – это неважно. До того времени, пока она умрет, успеет разделить оленей, хоть что-то достанется детям. Как решила, так и сделала: вскоре, переждав траур, совершили свадебные обряды. Сняли просторный чум в родном Вулыкурте, погрузили вещи в длинный аргиш и всей семьей перекочевали в один поворот от родового селения в Халащкурт к Мостыху.

Средний брат Аран ики хоть и радовался разделу наследства, со стадом в триста оленей не справился. На Урале одолевали не только медведи, волки, но и оводы, в одно лето копытка унесла два десятка оленей. За несколько лет его стадо уменьшилось вдвое. Не сумел выпасать оленей и зимой: в лесной зоне одолевали всегда голодные волки. Препятствовали выпасу и глубокие сугробы. Оленям тяжело было добраться до корма через наметенные в непогоду снега.

Ланвошнэ строго следила за врагами оленей – волками, а в районе пастбищ Аран ики хищники разгуливали свободно, чувствуя себя в безопасности и активно уничтожая поголовье оленей. Аран ики не понимал секретов кочевья за животными, к тому же в молодости был на подхвате сначала у отца, потом у старшего брата. Для него олень никогда не был частью жизни, частью его семьи, относился к оленю, как к некому богатству Соръёхан ёх.

Всю долгую зиму до самой весны Аран ики ездил на священные поклонения «Когтистому старику». Приглашали его часто – талантливый исполнитель священных песен был особо востребован на Медвежьих игрищах. Природа одарила его хорошей памятью и голосом. Он мог в течение семи дней и ночей часами исполнять вой арат – звериные песни, развлекательные пантомимы про героев народных сказок, знал много легенд о сотворении земли и зарождении народа. Его талант признавали и почитали.

До прихода советской власти от стада Аран ики осталось всего несколько голов. Сказитель со спокойной душой перепоручил оленей Ланвошнэ, которая приумножила стадо, продолжая кочевать с сыном, внуками и братьями мужа. Сам Аран ики остался в деревне. Старшего сына сказитель похоронил рано, у второго родились несколько дочерей и трое сыновей – Аймишка, Юван, Унтары.

Ланвошнэ приняла оленей Аран ики, а своим домочадцам вслух высказала горькую мысль:

– У ленивого, что сидит сложа руки, пусто в доме: и в котле не булькает, и лечь не на что. У праздно живущего человека жизнь тоже невеселая: все раздарит, развлекая людей песнями, о завтрашнем дне некогда думать. Не завидуйте вашему дяде, хоть и поет, и танцует красиво, и люди уважают его! Только что кушать будет, если мы его оленей не сбережем?

Инстинктивный, веками выработанный механизм каслания к Полярному Уралу был для Ланвошнэ сильнее всех ее желаний, и тягу к песне и развлечениям Аран ики не понимала. С наступлением оттепели ее сердце уже рвалось на весенние пастбища – подальше от новой власти, от злых сплетен, а главное – туда, где ей было вольно, воздуха вдоволь, дышалось спокойно. Именно там она чувствовала себя дома.

В ту весну Кунаватнэ опять родила девочку. Малышка выжила. Щеман очень радовался дочери. Только прибежит с окарауливания[59] оленей – сразу к дочери: чмокает, балуется, целует круглые щечки, глазки, ни на какие замечания матери не обращает внимания. Тихо улыбалась Кунаватнэ: она была счастлива.

Молодая мама спокойно готовилась к кочевью. Ланвошнэ была для нее примером: одного ее слова было достаточно, чтобы все задвигалось. Кунаватнэ успевала и приглядывать за месячной круглолицей дочерью в колыбельке, и в чуме поддерживать огонь в очаге, и шить, и выполнять приказания свекрови. Дождавшись мужа, сразу бежала на улицу, едва тот входил в чум. Кеваватими громко ворчала ей вслед:

– Мужу отдохнуть не даешь! Ребенка бы с собой прихватила!

Щеман ики сам приподнимал полог чума и легонько выталкивал жену:

– Иди, иди! Я соскучился по дочке, поиграю с малышкой, как только проснется.

Он сам накрывал и пил чай на своей половине. Хотя мать приглашала за свой стол, он отказывался:

– Мама, хочу с доченькой поговорить!

– О чем говорить с месячным ребенком? – удивлялась Кеваватими.

Щеман ики молча убирал после еды стол, и только малышка просыпалась, в чуме становилось шумно.

– Эвие, эвием![60] – только и слышны были чмоканья, фырканья, какие-то детские песенки.

Кунаватнэ вставала рядом с чумом, чтобы в любой момент вернуться к ребенку. С ее стороны на улице только и было слышно: «Жих-жих, жих-жих!» – стремительно росла бородкой тонкая стружка, накапливаясь на стволе тальника. За несколько дней заготовила гору утлапа! Не только доченьке хватит – всей семье будет достаточно: и стол вытереть после обеда, и женщины могут воспользоваться в нужный момент, да мало ли где пригодится утлап!

Вдоволь заготовила и желтой березовой трухи, чтобы колыбель малышки всегда была сухой в долгом кочевье, труха хорошо впитывает влагу. И целый мешок шейного оленьего ворса для тепла дочери в люльке. Собрала все, что было нужно, осталось только двинуться в путь. Кеваватими, наблюдавшая за трудолюбивой невесткой со стороны, радовалась лишь где-то в глубине души, вслух же постоянно находила недостатки в работе Кунаватнэ.

С утра в деревню приехала на оленьей упряжке Ланвошнэ с мужем, ей хотелось проведать новорожденную малышку. Привезла крошке заячий спальный мешок для колыбели – в пути будет тепло. Обязательно надо поблагодарить Богиню матерей за рождение правнучки, помолиться, пока не пришли гости. Достала из-за пазухи цветастый платок, передала подарок сыну, чтобы Унтон ики сам совершил обряд для внучки.

Все радовались ребенку, лишь Кеваватими молчала. Свекровь смотрела на Кунаватнэ из-под платка, пряча глаза, в которых было больше досады.

– Чего вокруг девчонки крутятся? – ворчала она себе под нос. – Девочка, не мальчик!

Услышав об их приезде, пришли с семьями из Вулыкурта братья мужа. За столом Ланвошнэ сообщила:

– Подготовим аргиш и в середине месяца малого наста тронемся в путь.

Ланвошнэ решила двинуть аргиш в сторону Урала раньше, чем обычно.

– Шумно стало, неуютно на зимних угодьях, – тревожно сообщила она родным. – Много людей проходит через пастбище.

– Красные требуют у местных купцов и у нас продовольственный план – рыбу, мясо. Им недолго и стадо наше уничтожить. Нужно уходить подальше от них!

Ланвошнэ, только добралась в кочевой чум, начала основательные сборы аргиша. Она надеялась скрыться от новой власти в горах. Вслед за нею приняли решение двинуться в путь и братья Вулыкуртан ики.

– Слишком рано трогаться с зимних пастбищ на летовку опасно, – делилась она в беседе с молодым мужем. – Но у нас нет другого выхода.

Ее надежды, ее опоры, Вулыкуртан ики теперь не было рядом. Она многое могла сама, мысленно же советовалась с покойным мужем. Заставила домочадцев заготовить перед дальней дорогой еловые лишайники, крепко-накрепко упаковывая их в нарты, чтобы вместилось больше: вдруг в пути придется подкармливать ослабленных оленей? Женщины пекли хлеб, сушили сухари на дорогу. Путь до Полярного Урала от кушеватских пастбищ долог…