Дусино хлопковое платье было видно издалека. Она сидела на скамейке и ковыряла землю, сдирая первые травинки на скальпе дерна. Заметив выходящую из арки Марфу Дмитриевну, она вскочила и метнулась навстречу:
– И где ты шляешься, неприкаянная? – Она повисла на шее у сестры.
– К Аленке ездила. День рождения.
– Полноте! Опять эти убогие вертят тобой, как хотят. Сколько ты ей дала? – Дуся достала из замызганной сумочки зеркальце и поправила стершуюся от приветственных поцелуев помаду.
– Да нисколько. Просто книжки подарила. – Марфа Дмитриевна махнула в сторону подъезда. – Пойдем?
– Неужели? И матери нисколько не дала? Ни в жизнь не поверю. Тебе только покажи кого-нибудь несчастного, как все, все деньги отдать готова. А они им на что, твои деньги? На ребенка? Не смеши меня. Отец у них – алкаш. Все пропьет до копейки. Не перебивай! А если даже и на ребенка? Твоя какая печаль: сами родили, пусть сами все им покупают, детям своим. Вот уж не надо такой радости.
На грузовом лифте поднялись на восьмой этаж. По вымытому коридору с десяток шагов до массивной двери квартиры. Петр говорил: «Она прочная, как сейф, дружок. Ты же мое сокровище?» Опять защипало глаза. Ну вот не надо. Сначала проверить мать, а потом разобраться, зачем явилась сестра.
Даже в детстве не было такого, чтобы Дуська подошла просто так. Рыжая-бесстыжая. Мама, бывало, так дразнила ее, обнаружив очередную хитрость или озорство. Она и правда удалась не в их донскую черноглазую породу. Тонкая, конопатая и вертлявая, что телом, что характером. Глупо это, но Марфа Дмитриевна до сих пор не могла позабыть некоторых детских обид. Куколку тряпичную, потерянную, а потом найденную в наволочке сестриной подушки, несправедливые жалобы родителям на нее, на Мусю, и съеденные тайком ужасно редкие в ту пору сладости, которые предполагалось делить пополам, а потом, когда Мила подросла, на троих.
Когда сестры зашли в темную комнату, мать еще спала. Пришлось мягко поднять ее, проверить простыни. Сухие. Старушка, усаженная на санитарный стул, моргала, не понимая, спит она или уже нет. Долго вглядывалась подслеповато в платья дочерей, в их лица, собиралась было что-то сказать, да только рот разевала, как пловец, выныривающий из воды.
– Да, мамуль, чего тебе? На Марфушку пожаловаться мне хочешь? – Дуся хихикает, прикрывает нос платком.
Мама смотрит внимательно и серьезно. В конце концов спрашивает:
– А хто последний, девчата?
– Куда последний, мамуль? – Теперь уже Дуся хлопает глазами, морщится.
– В очереди хто последний? Это же за маслом? На паску масличка надо, а то как жо…
Марфа Дмитриевна напоила мать, пообещала скорый обед и потянула за рукав сестру:
– Пойдем. У меня лапша куриная, надо подогреть ей. Сама будешь?
Дуся кивает:
– Еще бы! Я пока тебя ждала, у меня все кишки свело.
– Что же ты не позвонила, прежде чем приходить?
Очевидный вопрос привел сестру в бешенство.
– Ага! Ваше высочество только по записи принимает? Вот так запросто и зайти нельзя? Как-то раньше жили без телефонов – не померли. Двери ведь не закрывали!
– Ты чего разошлась? – Марфа Дмитриевна стукнула крышкой кастрюли о столешницу. Сама испугалась внезапного шума, закрутилась между столом и посудником, расставляя тарелки. – Отключили опять, что ли? Телефон-то.
– Да Генке-скотине еще после того раза говорила-говорила: ты, сволочь, если опять зарплату до дома не донесешь, я тебя под зад ногой! Так и говорила! А ты мое слово знаешь…
– Выгнала?
Дуся кивает, размешивает, не глядя, майонезные кляксы в тарелке супа.
– Ушел?
Дуся шмыгает носом, захлебывается. Тугие крашеные хной кудри прижимаются к животу Марфы Дмитриевны. Дуся воет:
– Ты уж меня не оставь! Я ведь теперь совсем одна. Даже за квартиру заплатить денег нету, не то что поесть. Мусенька, ты же выручишь? На биржу? Да там копейки дают на этой бирже, разве на них проживешь? Смех один! Издеваются над людьми. – Дуся вытирает нос цветастым рукавом, запивает слезы бульоном.
Марфа Дмитриевна уходит в зал. Возвращается и кладет на край стола купюру, которая тут же исчезает в Дусиной сморщенной ладошке.
– Я верну. Не «некай» мне! Это верну, и за тот раз тоже верну. Я ведь, Мусенька, добро помню. Хотя, кажется, сестры мы, какие меж нами счеты, да?
Муся, ты же у меня такая внимательная и зоркая. Разве ты не видишь на ней платье это, новое. Вчера ходила в ЦУМ с какой-то приятельницей за компанию и купила. А за телефон несколько месяцев оплаты нет. Геннадий, к ее чести, и правда ушел. Но, дружок, разве это в первый раз? До него, болезного, сколько мужиков побывало в ее однушке на Пролетарке?
И жаль, что ты не слышишь меня, и хорошо это, правда хорошо. Напротив, боюсь того дня, когда ты ответишь. После того как открылась мне эта сторона существования души, или духа, как хочешь называй, я много думал. Например, о том, влияет ли знание это на представление о ценности жизни человеческой. Нет, дружок. Даже зная, что продолжу видеть тебя после смерти, я бы не пожертвовал ни секундой жизни во плоти.
И все мы, так мало понимая, всё же подспудно чувствуем ценность тела, бережем его, боимся за него. Иначе откуда бы взялись кольца вокруг нашей столицы, одно из которых обручило нас. Мне кажется, ты и сейчас с закрытыми глазами найдешь дорогу от городка до дивизиона или батареи. Там теперь все заросло, Муся, даже крысы не бегают. Году в девяносто восьмом мы с ребятами мотались поглядеть, что осталось от наших «Беркутов», и только пустые стены нашли. В соседних частях садовые товарищества организовались, прямо на бывших стартовых позициях. Ясное дело, что не о ракетах тоскую, а о себе тогда, молодом, едва начатом. И о первом доме нашем с тобой.
Да, согласен, так себе дом, дружок: шестиметровая комнатка в общежитии военного городка под Малином. И встречались мы там не так часто, как обычно хочется новобрачным. Я пропадал то на стартовой, то на РЛС[5] и сперва как должное принял желание твое продолжать работать в Москве. Правда-правда, мне очень правильным казалось, что у тебя есть желание трудиться самой, хотя к профессии работника торговли я относился не вполне серьезно. Мишка Павличенко взбаламутил меня. Нас тогда отправили в который раз за лето присмотреть за бойцами на станции наведения, пока они бурьян выкашивают. Вот он и подпустил шпильку, будто бы я, что тот лопух, без пригляда расту. Я даже не понял сперва, о чем он. А Павличенко сощурил глаза хитрющие, говорит:
– Тебе кто рубашку гладил?
А я сам ее гладил, и не трудно мне. Но обидно стало, что он мне указывает на такую ерунду. До конца дежурства с ним через губу разговаривал. А как прошла неделя, вернулся в комнатку нашу: тебя нет, а стол мыши загадили. Потому я в тот вечер так тебя и встретил. Потому и поссорились мы в первый раз. Дружок, мне самому теперь видеть мерзко, как я кричал на тебя, как прикрывался званием офицера, – смех один: офицер нашелся, лейтенант зеленый, – как попрекал тебя за безделье и запущенное хозяйство, тыкал в пример тетки своей и повторял, что должна, должна и должна настоящая офицерская жена своему мужу. И ты плакала. Я всю ночь слышал, как ты, отвернувшись к стене, всхлипывала, и ни на минуту не смог забыться, все слушал.
Теперь мне жаль, что тогда на долгие годы, вплоть до переезда нашего в Горький, ты оставила работу свою. И на коленях готов бы просить прощения, но какой в этом толк теперь? А тогда я нашел себе оправдание в устоявшемся порядке, в том, что теперь жизнь наша похожа на жизнь соседей и не вызывает больше насмешек. А Мишку Павличенко перевели потом с нашей «Кабарги» в соседнюю часть, больше я его и не видел.
И в том же коробе воспоминаний – мальчонка. Как зовут, не знаю, да и не знал никогда, он как раз в Мишкин взвод поступил незадолго до нашей с тобой первой ссоры. Тонкий такой мальчонка, кожа прозрачная, волосы кудрявые за время учебки уже отрасли маленько. Мне Павличенко показывал его на манер экспоната. Мол, смотри, этот вот. Я и запомнил. А что случилось-то?
Ничего, по сути, из ряда вон. Новобранец в АХО[6]. У них там свои обязанности, все больше подай, принеси, убери, сохрани и отвечай головой за порядок. Ну, как у всех, строевая и политучеба. Не пехтура, нет особой муштры над калашами со сборкой-разборкой. Но все равно, какой солдат без автомата? И в общем порядке этому кучерявому выдали все по форме, а он отчего-то начал артачиться, снабженцам все нервы поднял. Не хочет автомат брать – и все тут. Говорит: мне моя вера не позволяет. Вызывают Павличенко, решать что-то надо. Тот прибежал и давай толковать солдатику, что здесь, на полигоне, на РЛС и уж тем более в АХО никто его в людей стрелять не заставит. Автомат – просто вещь такая, атрибут, по уставу положено. Нет, уперся, не берет. Не знаю, что они потом с этим парнишкой решили, но я его с того дня запомнил. Эту тупую упорность его я никак понять не мог, поражался только, что вот, оказывается, и такое на свете бывает. Но еще сильнее он нас удивил потом.
Ребятам на Ближнем Востоке потребовалась поддержка Союза, и нам всем личным составом приказали записаться добровольцами. Раньше так постоянно делали, Муся. Для подъема патриотических настроений, для выражения позиции партии и для того, чтобы в региональной газете вышла статья о том, что военнослужащие такой-то части единогласно поддержали, изъявили волю и далее по тексту. Ну мы и записались. Понятно же, что никто нас вместе с нашими стационарными ракетными комплексами никуда не пошлет. Да и привыкли изъявлять волю. А на следующий день от генерала прилетел выговор прямо на голову Павличенко. Оказалось, что все, все хотят помочь союзной республике, кроме кудрявого солдатика. Втройне странно было оттого, что малый этот за год службы успел прослыть дисциплинированным и трудолюбивым, все поручения выполнял в лучшем виде и даже имел поощрения. Подошел я к Мишке в курилке, он только рукой машет: «И так и эдак ему объяснял, что просто бумажка, что никто его не заставит никого убивать. А он все одно: “Не подпишусь!”» Там же, в общем письме, сказано, что ниже перечисленные добровольцы «готовы жизнь отдать в борьбе с противником Советского народа» и «будут до последнего вздоха защищать рубежи Родины». Так и не подписал. Спрашиваю Павличенко: «Что делать будешь?» – «Да ничего», – говорит. И потом еще: «Нравится мне этот парень». Я удивился: с чего бы? А он: «Принципиальный потому что. И вера в нем есть какая-то».
Наверное, тогда-то я и начал пытать себя: а во мне есть ли какая-то вера?
Аленка была отличницей. В первые годы в школе она радовала родителей сплошными «солнышками» в прописях и самым большим в классе количеством «молодцов» – вырезанных из картона изображений «Киндер-Сюрприза», которые в конце четверти можно было обменять на одно, зато настоящее, шоколадное яйцо. А с пятого класса символы успеха стали еще более абстрактными, превратившись в «пятерки» в итоговом столбике на последней странице дневника. Действительно стараться приходилось только по наукам, называемым точными. Все остальное запоминалось на лету и как-то само собой выливалось в правильные ответы.
Мама хвалила за хорошие результаты, ругала за редкие промахи и все просила не зазнаваться. Но как можно избежать того, что давно уже и так случилось? Аленка не считала себя лучше всех, нет, она точно знала это, как таблицу умножения и полсотни мнемонических стишков с правилами русского языка. И никакие доказательства не требовались. Во-первых, мама, папа, дядя Петя и все его коллеги наперебой называли Аленку самой замечательной и неповторимой. Во-вторых, так оно и было. Ведь иначе бы не занять ей места в «Русском медвежонке», не выиграть плейер в городской олимпиаде по литературе и не получить за прочие достижения эту кучу грамот, которые, по уверениям учителей, наверняка обеспечат ей поступление в университет.
Случались и досадные провалы, связанные в основном с неудержимым желанием тянуть руку еще до того, как учитель успел задать вопрос полностью. Так, например, «Б»-класс в свое время узнал о существовании еще одного естественного спутника земли, именуемого «Союз-Аполлон», и о том, что «a shop of clothes» переводится как «магазин закрывается». Первое было доподлинно известно Аленке по информации с пачки одноименных папиных сигарет, а второе подсказало ей природное чувство языка.
При всем усердии в учебе Аленка по-настоящему полюбила книги и чтение намного позже, чем начала говорить о том, что любит их. Сначала она листала энциклопедии, даже не касаясь текста, под восторженным взглядом дяди Пети: ребенок читает! В школе, когда необходимость складывать буквы в слова стала тягостной обязанностью, выяснилось, что скорость чтения у Аленки чуть ли не самая низкая в классе. Все очень удивились, особенно сама Аленка. Со временем досадное отставание было наверстано, но сопротивление тексту осталось. Все изменилось, когда соседка по парте подсунула Аленке красочную книжку про кошку, то ли похороненную заживо, то ли воскресшую по волшебству. А за ней пошли уже и другие книжки, еще и еще. Откуда-то у этой одноклассницы оказались советские журналы, требовавшие особенно бережного отношения и полные текстов, о которых в школе не говорили ничего. В этой неизвестности чувствовалась элитарность и тайна.
Поэтому «Есенин» с золотым тиснением, совершенно не загадочный и по внутреннему ощущению Аленки знакомый, как манная каша, сразу отправился в тумбочку к энциклопедиям. А вот странная книжица в мягкой обложке тут же была перенесена в единственное пригодное для чтения место в однокомнатной квартире – в туалет.